Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

тётю, которая готовит мне очередную поклажу, помогаю как умею. Здесь маленькая, по сибирским меркам, речка Леметь, отсюда когда-то очень давно уезжал мой дядя Серёжа строить Братскую ГЭС. Легендарное было время. У нас большая река Ангара, исток у неё – сразу километр. Говорят, что больше нет такой реки с таким истоком. Теперь много по берегам Ангары разрослось облепихи, птички с удовольствием едят такую пищу. Появились на Ангаре бакланы, они съедают много рыбы, рыбаки огорчаются, матерятся, появились и цапли, видно, и впрямь климат меняется.

Ангара – могучая река, каскад электростанций приносил и будет приносить нашей державе громадную прибыль, глянешь на Ангару – и невольно подумаешь о великой нашей России. Немало в моей памяти утонувших на Ангаре людей, среди которых был мой друг Коля, немало погибло и на Братском море, на моторках, баржах, катерах, кораблях. Такова жизнь, что горе с радостью повенчаны.

Рыбаки рады улову на Ангаре и, конечно же, нашей могучей, щедрой во все времена природе. На Байкал ехать не надо, у нас всё такое же. Только одна река из Байкала вытекает, и это наша величавая, холодно-ледяная, с непростым норовом Ангара. Права моя тётя Дуня, конечно, я привык к Братску, где родился в самом начале шестьдесят шестого года. Но, боже, как же я благодарен мамочке, что она каждый год возила меня в деревню за пять тысяч километров! Ощущение Родины для меня от всего этого ближе. «Река – речка – речушка – реченька», – так и звучит в душе, помогая мне дышать воздухом нашей Отчизны, детством, юностью, а теперь уже и пенсионной жизнью.

Река Ангара, речка Леметь…

Башечки

Четверо, все – мал мала меньше. Старшему, Матвейке, двенадцать, Никитушке – девять, Настеньке восемь, Алёнке семь. Были бы ещё два братика и сестрёнка, но младенцами померли. Сколотит, бывало, тятя махонький гробик да на погост отнесёт. Вороны тревожно каркают, а Иван рядышком с родными сердешного своего младенца хоронит. Слёз не остановить, язви их в душу, все глаза словно от воды залиты окаянными слезами. Без конца смахивал Удалов слёзы, но не помогало. Да ещё вороны душу тиранят, ишь раскричались, думал отец.

Глубоко пытается вздохнуть деревенский мужик, да полного вдоха не получается, в нутре хрипит что-то, наружу просится. И вдруг, стоя среди погоста, он подумал: «Хорошо, хоть четверо выжили. Слава те, Господи!» Придёт домой, жена Степанида после долгих молитв и слёз бутылку самогона на стол выставит. Выпьет Иван стакан залпом и больше не станет. Некогда крестьянину пить, какое б горе не было…

Все четверо – на русской печи, из-за старенькой занавесочки на мать родную поглядывают. Кирпичи на печи уже чуть тёплые. «Это ничего, – думает младое племя Удаловых, – мамочка сейчас натопит печь, снова горячими станут». Прошлой весною, когда речка поднялась, нанесло много брёвен. Мама привязывала к бревну верёвку. И вот Степанида, Матвейка с Никиткой тащили это бревно до дому, за ними бежали Наська с Алёнкой, хотели помочь, но мать отгоняла их:

– Ну-ка, домой, на печь, застудитесь! На ваш век хватит надсадушки, живо домой!

Ослушаться мамочку любезную никак нельзя, бегут сестрёнки домой, Наська за руку тащит Алёнку, заботясь о ней. Так и натаскали этих принесённых речкой золотых брёвен, а потом всё лето Матвейка с Никиткой пилили их. Дело шло небыстро – пила тупилась, а главное, силёнок не хватало – всё время хотелось есть. Крепко выручала рыба. Всё надобно успеть на деревне: и рыбку половить, и дров напилить. Бывало, скажет Матвейка брату и сестрёнкам:

– Мамка-то в колхозе измаялась, изнахратилась, вон одни кости торчат, работат до одури, еле живая до дому доходит.

Слушают старшего брата все внимательно, жалко всем мамку, сестрёнки плакать начнут, но Матвейка их тут же громким словом успокоит. Наська с Алёнкой, как только Степанида возвращалась с надсадной колхозной работы, едва мать сядет на лавку, тут же спешили снять с мамочки лапти. Надо было развязать верёвочки, расслабить намотанную на ноги ткань и только после этого освободить ногу от лаптей.

Скажет, бывало, маманя:

– Доченьки! Христовенькие! Сняли шоптаники мои.

А детям чего? Рады-радёшеньки, мама ласковое слово бает.

Были в доме старые тятины сапоги, да в них Матвейка уже ходил, наматывал на каждую ногу по две портянки и ходил. Радовался в душе, что такую драгоценную обутку носит, но виду не подавал, чтобы Никитка не завидовал.

Утром, когда мама чуть засветло уходила на работу, старший сын долго отлёживаться никому не давал. Спать хотелось – мочи нет, но старший брат, на то он и старший! И вот уже Матвей командует:

– Давай пилить дрова!

Никитка заноет:

– Все руки в мозолях, давай к деду Силантию сбегам, он нам пилу заточит?

Эх! Думал Матвейка, что хитрит Никитка, но и пилу заточить надобно. Дед Силантий никому не отказывал. Заточит, сядет на лавочку, закурит самокрутку и скажет:

– Вы, робяты, пошто так часто бегаете ко мне? Ишшо справна пила ваша, маненько только затупилась. Подправил, теперя няделю пилите, не ходите ко мне понапрасну. Чего обутки протаптывать? Попилили, дух переведите, а опосля снова пилите, так дело и пойдёт.

Матвейка в такие моменты отвешивал Никитке затрещину. Тот молчал, знал, за что получил.

После заточки пилы дело шло веселее. Расколет Матвейка чурку, другую, и несут в сарай по драгоценному полешку сестрёнки родимые. А Матвейка обязательно напомнит:

– Наська! Алёнка! По одному полену берите. А то надорвётесь, а мне отвечай.

Матвейке было до смерти жалко сестрёнок. «Кормлю, кормлю их рыбой, а оне всё одно тощие». Часто вспоминал старший сын Удаловых, было ему тогда девять лет, волокли они с маманей брёвнышко из реки, а как не тащить, чуть проморгаешь бельмами – другие утащат!.. Вот тогда-то он первый раз надорвался, болело брюхо. Матвейка старался виду не показывать, но боль была сильной, и мальчик сильно сожалел, что постанывал от боли, а мама рядом сама не своя. Степанида в слезах молилась на иконы, а старший сын успокаивал:

– Ну, будет, мама! Будет!

Степанида Михайловна бабушку Лукерью позвала. Та лечила надсаду, а после маманя травами подлечивала. Бани у людей в деревнях стояли у речки, часто уносило бани в половодье. И вот выходило так, у кого баню унесло, горе, а через много километров в какой-нибудь деревеньке брёвнышки от уплывших бань шли на дрова или строительство, вот и радость…

Такова жизнь. Маманя что-то в печи варит. А из чего? Вроде всё подчистую съели, замороженные картофельные очистки, ко-торые мама варила последнее время с