Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

А однажды зимою шёл я из района пешком в деревню, кругом красивые белые колхозные поля, нёс ящик пива, уморился, хотел угостить деревенских товарищей, сам я пиво не очень любил, но любил угощать, как-то тепло на душе становилось. Помню, остановилась бортовая машина, и меня, к моей радости, подвезли. Прихожу домой, ставлю на пол ящик с пивом, а бабушка говорит:

– Весь в мать! Та всю дорогу всех угощала, топерь вот ты, Натолий, угощашь, ну и гоже, не подумают, что жадный, вот и слава богу.

Мама с сестрой своей Машей ездили к тёте Дуне до последнего, пока мама не умерла от ковида, и тоже постоянно таскали хлысья в гору. Наш старый вокзал в Гидростроителе помнит эти многолетние поездки, но никому не рассказывает. За жизнь Дуня сплела, наверно, многие тысячи корзинок, и в этих корзинках есть и наш труд.

Вот пишу и думаю, сколько похожих воспоминаний у многих в душе, ну, чего повторяться, а вот пишется, и объяснения, на мой взгляд, тут особо ненадобны. Так жили на деревне, а раз душа попросила, то и надобно написать. С того дня, когда Евдокеюшка косила траву, прошло, наверное, лет под сорок. Сколько людей, которых я знал, теперь лежат на погосте, и они жили насыщенной жизнью, растили детей, почитали стариков. А старики-то какие – как мой дядя Вася! Всё это в моей памяти будет, покуда голова соображает.

Когда мои рассказы публикуют бумажные журналы и литературные сайты, откликаются на них люди в основном положительно, но вот молодое поколение порой недовольно диалектными словами, совершенно не понимая, что именно такими словами разговаривали их прабабушки с прадедушками и нужно язык наш родной всеми силами хранить.

На этот раз я, почти пятидесятилетний мужик, иду с тётей Дуней за хлысьями, так их называет Евдокия. Растут они рядышком с той самой речкой моего детства. Раньше было видать с горы речку далеко-далёко, теперь пробираемся через огромную траву, и вот наконец доходим до речки. Господи! Здесь всё до единой травки было выкошено и съедено коровами. А теперь всё заросло! Тревожно стало на душе, ох, уж эта моя нынешняя тревога, доберёмся ли обратно, не ведомо.

Вспомнилось, как друзья рассказывали мне, что весною, когда речка Леметь сильно разливалась, деревенские мальчишки надували большие, старые, клееные-переклеенные, резиновые камеры. И вот на этих камерах они плыли в соседнее село, оно было совсем близко, и таким вот образом привозили на деревню хлеб, набирали целыми мешками, надобно и скотине дать, и самим поесть. Радость мальчишек от того, что они помогают родителям, была шибко заметна. Родители хвалили своих изобретательных детей, а кто-то и ругал, это, чтобы не брали с собою маленьких – речка была холодна. Парни младших, конечно же, не брали, а те, знамо дело, очень хотели с ними на камере поплавать. Стояло младое племя нашей деревенской России на берегу, радостно махало ручонками, провожая и вскоре встречая своих старших братьев. Одежонка на них доставшаяся от старших. Смотришь, на парнишке штаны большие, крепко затянутые верёвкой, но всё одно спадают, на девочке платьице либо уже маленькое, либо велико ей, и это ничего, на это никто не обращал внимания, лишь бы руно какое-никакое было на человеке. Руном моя бабушка называла одежду. Помню, и моя мама посылала посылки с моей одеждой, из которой я вырос, двоюродному брату Сергею Носову, у него было пятеро детей, и одёжа моя износилась за милую душу…

Рядышком с детьми на бережку стояли старухи, много их, сердешных, тогда было, милые сердцу вдовы войны, от такого зоркого ока не спрячешься, так что все дети были под присмотром. Смотришь, кому-то штаны бабушки подтягивают, кому лицо фартуком вытирают, этот самый фартук был, как правило, из мягкой материи, и почти всегда испачкан печной сажей. А парнишка, которому от роду семь лет, недовольно машет головой, де, баб, чего ты мне мешаешь на брата глядеть, который такой отважный, словно капитан самый настоящий. Бабушки вздыхают и говорят:

– Вот охальники! Аспиды окаянные! Назола с ними! А куды денешься, наши все.

И вот подплывает армия с отважными деревенскими капитанами на камерах, мешки доверху наполнены хлебом. Радостный крик детей переполняет всю округу: «Ура!», «Вон, гляди, плывут, ух, отважные, эва!», – и уже какой-нибудь малец говорит своей бабушке: «Вырасту, буду капитаном». Бабушки зорко глядят за внуками, кто рядом на берегу, не дай бог, соскользнёт в воду, и за теми смотрят, что на камерах. Потом идёт выгрузка хлеба, бабушки с подросшими внуками тащат мешки в гору, там деревня. Хлеб этот ещё тёплый. И через мгновение мальчишки и девчонки уже носятся по улице с отрезанными кусками хлеба в ручонках, у кого-то на белом куске хлеба насыпан сахар, размоченный водичкой, смотришь, и похожие куски с сахаром уже у многих. А кто-то и так ест тёплый хлеб, и вкусно всем, и хорошо, родные дома, ласточкины гнёзда, лепота.

…Наконец дошли до кустарников, деревьев и речки. Она кажется такой заброшенной, страшно тоскливой. Да так и есть – нет купающихся ребятишек, но, главное, нет той радости, которую тогда испытывал, видимо, потому что среди ребятишек был и я. Господи! Дуня нарезала хлысьев, связала верёвкой, и я тащу хлысья в ту же гору, в которую мама затаскивала траву. Вспоминаю, как мамочка тащила тяжеленую вязанку, и от тяжести у неё даже тряслись ноги. Проходит дня два-три в такой работе, Дуня объясняет:

– Вот ты уедешь в свой Братск. Ты там жить привык, до пенсии доработал сваршиком. А мне зимой чаво делать? Буду корзинки плести, на базаре их люди покупают и рады.

Я спросил: откуда ты, тёть Дуня, силы брала? Я работал на крупном производстве сварщиком, да, работа тяжёлая, в цеху шум такой, что на ухо друг другу орём, но она не идёт ни в какое сравнение с деревенской работой.

– Да! Мы-то что? Вот деды да родители наши, вот те роботники были. Лошади дохли, а оне роботали, сильные были. Мы слабее, но всё же и в нас сила была, пока молодые, и жизнь, хоть и изроботашься, в радость тогда была, главное, люди вокруг все были добрые. Поговоришь с таким человеком, и легше деется, а человек этот просто два-три добрых слова тебе сказал… Да ведь и изломалась вся, сколь в больнице лежала, и операции, грыжи, жёлчный удалили, теперь вот чего съешь – болит, травы пью да Богу молюсь.

Стою возле речки, гляжу на умело работающую