Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

всего и остались: Терентий да Макар Дуднов. Дом Терентия — крыльцом на улицу, у Макара — боковыми окнами. На восьмом десятке Макар ушел на пенсию. Две дочери его давно выросли, обзавелись семьями. Сами же старики в меру сил неторопко трудились на своем огороде, держали скотину и лишний рубль, по обыкновению, отдавали дочериным семьям.

Алексей не узнал Макара, когда-то сильного, кряжистого, по осени таскавшего с полей такую ношу соломы в хлев, что самого Макара за ней и не было видно.

Теперь он принял его за чужого, за постороннего, за человека, пришедшего, скорее всего, из другой деревни.

— Вам кого? — спросил он, чувствуя неудобство из-за своей ложной тревожности. — Вам Валерия?

Старик прищуристо посмотрел в ответ и располагающе улыбнулся.

— Молока парного принес, Васильевич. В детстве, помню, любил?

И будто согрело душу тепло, влилось после недолгого предрассветного сна. Алексей оживленно заторопился одеваться, не забывая оправдываться при этом:

— Бога ради, простите, Макар Михайлович. Я ведь тоже думал к вам заглянуть. Как супруга? — повторял он первое, что приходило.

— Возил в больницу зимой. Теперь вроде ничего.

— А вас не узнал я, честное слово. Думал, что за Валерием пришел кто лечить скотину.

— Хорошую он мне выбрал корову, когда покупали. Дай бог здоровья, — сказал Макар о брате. — От него-то я и узнал, что ты здесь. Во что перелить молочко?

Нины во дворе почему-то не было, и Алексей засуетился, разыскивая бидон. Молоко от коровы Дудновых слыло в деревне лучшим. Бидона, как на беду, почему-то не оказалось. И, уловив замешательство Алексея, старик предложил оставить трехлитровую банку до вечера… Утренним временем он привык дорожить. Алексею, наоборот, хотелось поговорить с Макаром, к тому же он вспомнил о плате за молоко и потянулся в карман за деньгами.

— Ты это из головы выкинь, — заметил ему старик. — Я все равно не возьму.

— А если за чаркой как-нибудь посидим?

— Не могу, Васильевич. В рот не беру. Бывает, конечно, праздник или другой случай. И то лишь граммульку. Не люблю я ее, окаянную. Ведь это же, если разобраться, болезнь!

Они стояли вдвоем посреди раннего утреннего двора. Только что выгнали стадо, Алексей не решался предложить сесть соседу, который мог спохватиться и, прервав рассказ, уйти по неотложным делам в хозяйстве. Пусть выговорится, пустое Макар не скажет, слово у него подобрано, как хорошее топорище.

— Не хочу покупать болезнь. Ведь это же за нее платить? За болезнь. Глупее и горше не придумать. Находятся, конечно, кто говорит, что я жадный. Что же, говорю, думай так. А иным отвечаю: вот те рубль, возьми и опохмелись.

— И что же, берут? — не утерпел Алексей.

— Некоторые и берут. Не рубля жаль, а как бы не умер. Поздно мы людей делаем взрослыми. В двадцать лет иным трудовую книжку вручают. А мы, помню, с батькой твоим в четырнадцать — плечо в плечо с мужиками работали. Легко жить стало. Есть возможность не работать. Вот у нас в деревне? Мужиков мало. И кое-кто знай себе ходит помогать от одной женской избы к другой. И в каждой его примут с выпивкой, как-никак, а мужик. Круче бы надо с нашими мужиками, строже! Дисциплину забыли. В деревне-то животы поотпускали, что бригадир, что председатель, а что и рядовой. К одиннадцати на работу идут, а в четыре уже домой. Захожу я намедни в магазин наш. А там соседка. Так вот, стоит, глядит. «Что невесела?» Не жизнь, отвечает, а черт знает что. «Почему не жизнь?» Посуди, Макар, поросенок сдох, овца окочурилась, цыплята не выросли, и курица вот отдала богу душу. За один месяц, ты подумай! Какая же это жизнь? Помяну-ка я их. А я отвечаю ей: потому и окочурилась, что часто прикладываешься! Земля наша любит старательных.

Впору бы и рассмеяться, да не веселило все это. Старик еще улыбнулся, Алексей же припомнил прошедшую ночь в саду. Со стариком говорить было ему в удовольствие. Они казались людьми одного поколения. Внезапно Алексей вспомнил о своем намерении уехать. Да, это почти решено: уедет он отсюда, возьмет и уедет. Сказать ли об этом Макару?

Алексей вынес старику несколько банок тушенки, коробку конфет и пачку индийского чая. Увидев подарки в таком количестве, Макар трусцой поспешил со двора, но Алексей нагнал; сосед прятал сумку, поворачивался то спиной, то боком и, поняв, что Полухин-москвич не отступится, нехотя смирился, разволновавшись, полез за куревом.

— Вы что курите? Дайте и мне.

— Одни и те же, «Памир». Жаль, не всегда бывают.

— Я пришлю.

— Ни в коем разе! — запротестовал старик. — Ни в коем разе, что я, грабитель?

И они впервые, глядя друг на друга, от души рассмеялись.

— Я не раз беседовал с Валерием. Убеждал не пить. Это только разговоры, что спасать пьющих надо. Попробуй спаси, если сам не захочет. Беседовал я однажды и с районной милицией: может, взяли бы его на лечение? Требуется, говорят, чтобы от кого-то письмо было. О пьянстве, Алексей, надо говорить правду, какой бы горькой она ни была. Оно далеко зашло, пьянство-то. Пьяницы газет не читают. А вот книги о них пусть бы другие прочли. Да задумались бы.

— Книги, говорите… — встрепенулся Алексей.

— Да, книги.

— Так они написаны. Много столетий назад.

— Что-то не слыхал…

— Хотите, покажу? — Алексей метнулся, спохватясь в дом, за одним из томиков, взятых им для отпускного чтения. Это был памятник литературы древней Руси — «Слово о Хмеле» Кирилла, философа Словенского».

— Не торопитесь, Макар Михайлович, посидим немного. Прочту одну прелюбопытную страницу. Не торопитесь. Всего-то страничка.

Сели на край сеновала. Макар с осторожностью закурил, наставив к Алексею волосатое ухо.

— Послушайте, что говорит сам Хмель о пьющем: «Нужда-скудость у него дома сидят, а беды у него на плечах лежат, печаль и скорбь по бедрам голодом позванивают, убожество у него в кошельке гнездо свило, привязалась к нему злая лень, как милая жена, а сон — как отец, а оханье — как любимые дети. А козни на него смотрят, ловя его, как свинью. Свинья же, если куда влезть не сможет, так рылом роет. Так и пьяница, если его в какой двор не пустят, у тына стоит, подслушивая. «Пьют ли во дворе этом, братья?» — спрашивает у каждого человека.

Пьянство князьям и боярам землю опустошает, а людей достойных и свободных и мастеров в рабство повергает. От пьянства охи и убожество злое привязывается. Пьянство брата с братом ссорит, а мужа отлучает от своей жены. От пьянства ноги у него болят, а руки дрожат, зрение очей меркнет. Пьянство красоту лица уничтожает. О