Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Днище слегка подтекало, и поэтому сидели в лодке босыми. На берегу Нина с Лизой поторопились к совхозной деревне, спешили до закрытия магазина. Берег хотя и безлюдствовал, но оставлять лодку без присмотра женщины не посоветовали.

— Как же вы донесете? — возражал Алексей.

— Дотащим как-нибудь. Лишь бы купить. Ты лодку лучше карауль.

Женщины скрылись. Алексей выволок лодку и пошел смотреть, нет ли ненароком вдоль берега шампиньонов. Он помнил, что после стекавших в озеро дождевых потоков на скатах и склонах появлялись прежде грибные гнезда, правда ближе к концу лета, но иногда шампиньоны бывали и в эту пору.

Солнце подбиралось к холмам, от ольховых кустарников ложились прохладные тени. Грибов не встретилось, и Алексей вернулся к лодке, опасаясь, как бы действительно не угнал ее какой-нибудь шатун рыболов.

Противоположный берег ярко пылал и светился от предзакатья; там была отмель с прогретой, как нигде к концу дня, водой. Алексей столкнул лодку и быстро погреб туда, решив выкупаться и вернуться к приходу Нины и Лизы. С противоположного берега он мог видеть дорогу и женщин.

Мелкое дно здесь прозрачно смотрелось сквозь воду. Наскоро сняв одежду, он бултыхнулся и проплыл взад-вперед. Хорошо выкупаться в местах, с детства знакомых, где однажды с Валерием они едва не утонули.

А тонули дважды, и никому потом не сказали. Первый раз — в начале зимы: палками глушили сквозь лед на мелководье налимов. Под Валерием лед неожиданно проломился. Одетый в перекроенный кожушок и подпоясанный к тому же веревкой, брат оказался по грудь в воде. От страха и жалости к брату Алексей едва не расплакался, казалось, что вода затянет Валерия, и он вот-вот скроется подо льдом.

Теперь уже не упомнить, кто первый догадался и крикнул — то ли брат, то ли сам Алексей, в несколько секунд Алексей выдернул мальчишеский брючный ремень и бросил конец его Валерию. Кажется, оба они после ревели и умолчали о случившемся дома. Просто упали в лужу, и потому, мол, одежда мокрая.

Второй раз тонули в мае: с долбленки-лодки, обламывая нависшую над водой черемуху. Майский день словно бы настоялся на ее запахе, ломали самую расцветшую, только с воды, откуда и можно было ее достать и положить в лодку.

Ветки удачно разместили поперек долбленки. Перешагивая через них, Алексей оступился. Страшным было не то, что он окунулся в майскую воду, а то, что дно оказалось вязким. Он медлил хвататься за лодку, опасаясь перевернуть и надеясь, что выберется и вплавь доберется до берега.

Ноги, однако, увязали глубже, мокрая одежда тяжелила, и все же он вскарабкался осторожно в лодку. В памяти удержались успокаивающие слова Валерия, хотя голос брата, помнится, и был растерянным, донельзя испуганным.

И странно представить сейчас, что мог погибнуть один из них, что мог остаться он без Валерия, а брат — без него.

Но почему все-таки Валерий не встретил вчера на станции? Почему? Спрашивать об этом казалось неловко, в конце концов — дело Валерия. Хотя сам он в Москве обязательно бы встретил брата.

Алексей не торопился одеться и, сидя в лодке, обсыхал голышом, согретый предзакатным теплом. Он зорко следил за дорогой. Прошлое вспоминалось, как вспоминается часто многое в минуту уединения. Ощущение такое, словно рожден ты заново. Боясь оказаться застигнутым без одежды, он начал медленно одеваться. В малиннике на берегу успел заметить созревшие на припеке ягоды, но сорвать их уже не было времени: из-за холма вдалеке показались Нина и Лиза. И Алексей неистово погреб к ним. Сестра с Лизой почему-то пробыли в магазине дольше, чем обещали…

По их лицам угадывалось какое-то скрытое огорчение. Он быстро освободил Лизу от рюкзачных лямок.

— Я сама вначале несла, — зачем-то оправдывалась Нина, — да печень что-то расшалилась…

Он взгромоздил на себя мешок, поправил лямки, и все трое двинулись к лодке.

— Надо тебе серьезно печень лечить, — посоветовала сестре Лиза.

— Надо бы, — согласилась Нина, — да как? В деревне у нас сейчас врач из Москвы отдыхает, отставник-полковник. Схожу завтра к нему. Да что это я?! Завтра же за земляникой! — спохватилась сестра.

— Вначале пусть врач посмотрит, а потом уж пойдем, — посоветовал Алексей.

— Подлечиться бы надо в районной больнице, да дом не на кого оставить…

— Как не на кого? — Алексей замедлил шаг, недоуменно уставясь на Нину. — А на Валерия?

— На Валерия, говоришь… — произнесла сестра с неохотой и почему-то отвела взгляд к озеру.

— На кого же еще?

— А вернусь куда потом?

— Сюда же.

— Сюда же… На голое место. Ни кола ни двора не будет.

— Как это?

— А так. Я — за порог, а он с молотка все пустит. Корову отвел…

Нина неохотными, скупыми урывками отвечала дальше приезжему из столицы брату. Выяснялось, что у себя в Москве он был далек еще от существующей здешней проблемы: приезжал, отдыхал — с виду будто бы и нормально все. Природа, раздолье, воздух, а выявилось, что серьезно-то и не заглянул ни разу в глубь жизни. Истина и правота внезапно проснулись и заговорили в Нине. Но чувствовалось им и другое: жить проблемами собственной семьи и отчего дома одновременно, да вдобавок непростыми служебными делами — недолго и самому надломиться. Он имел с семьей кооперативную квартиру, гасил постоянно ссуду, не бедствуя, конечно, но и не имея, по сути, ничего лишнего. Свои трудности решал он сам, и сам же за них был в ответе. Брату же и сестре оставили нажитое и наработанное родители, приобретать крупное что-то покамест не было необходимости, а в итоге их нехитрое с виду жилье куда запутаннее, чем могло показаться вначале.

— Что-то я не пойму вас… — произнес в смущении Алексей, окончательно выбитый сестриным откровением.

Голос Нины сломался, она закашлялась. Алексей не торопил. Теперь уже сестре не оставалось ничего, как до конца выговориться.

Охотничьей страстью когда-то переболели и сам Алексей, и Константин, имевший школьником одноствольное, купленное родителями ружье: росли как-никак на природе. Но жизнь свою охоте не подчинили, а, наоборот, быстро забыли и в конце концов к ней остыли, никогда не взяв с тех пор ружья в руки.

От рассказов ее точно бы потускнело летнее предвечерье. Какая-то неразгаданность крылась в страстном охотничьем увлечении брата, жившего себе в удовольствие на приволье.

Из-за проклятой охоты Валерий не вспомнил никогда и собственного сына, росшего без святых отцовских забот и помощи. Жизнь Валерия свелась к убийству кабанов, лосей, бобров, белок, енотов, и это занятие с годами превратилось в основательную привычку.

Охота перешла незаметно в профессиональное увлечение. К чему и