Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Мужики были теперь на счету каждый. Многие с первого до последнего дня провоевали: уцелели под пулями, бомбами, выжили в блиндажах и окопах, а поумирали дома.

Кирилла похоронили рядом с женой, под той же облюбованной Анной березой. Поставили деревянную пирамидку с жестяной звездочкой, как участнику финской и Отечественной войн и как коммунисту, вступившему в партию еще на фронте.

Надо бы точнее узнать обо всех у Нины. Сама она повидала такого, что и врагу иному не пожелаешь: немцы угоняли ее на рытье окопов, девчонкой увозили в Германию, и Нина бежала по дороге, предпочитая неметчине смерть на родине у себя, когда поезд вынужденно остановился на ее станции и охрана попряталась, увидав самолеты со звездами. Наметанным глазом и фронтовым чутьем летчики угадали, что в вагонах были свои, и бомбить не стали.

Уже после освобождения, работая на прифронтовом полевом аэродроме и готовя боекомплекты для приземлявшихся ненадолго летчиков, сестра поведала им о своем побеге и была удивлена, что самолеты над станцией были ее же пилотов, которым она в числе других помогала.

Немало знала и помнила Нина: кто почему и куда уехал, кто и как вернулся с войны, кто партизанил и отчего и когда умер. Нелишне бы наведаться и в сельский Совет, тоже небось нашлись бы интересные документы и сведения.

И не заметил Алексей, как очутился на заокольной дороге. Нагоняли показавшиеся Валерий и Костя.

Своим землякам был он вообще-то обязан всем, что развил и отшлифовал в себе за годы учебы и жизни в столице. Не простой и не легкий опыт их ни разу не подводил его, не давал покривить душой, ни вообще принести пусть и маленькое, но зло другому.

Годы учебы и взросления, конечно, множили знания и копили опыт, но душа-то таилась прежней, какой заложена была здесь родными людьми; им-то в первую очередь и был он признателен.

Голоса братьев приближались, и Алексей в ожидании своих присел на обочине. Костя, вероятно, все так же рассказывал о чужих портах, разных городах и странах. Валерий спрашивал о них при любой возможности. И выговориться бы уже Косте впору, но что-то да припоминалось новое.

День ровно бы приглашал сегодня к цветным травяным полянам, росшим споро хлебам, к листвяному шуму близкого леса, дары которого Костя-школьник отправил однажды посылкой старшему брату в армию, в суровое Забайкалье. Без конца вспоминал потом Алексей о младшем брате и о любимом лесе, куда сейчас направлялись.

Братья нагнали его, поравнялись, и Костя в оправдание как бы сказал:

— Юраша бежал и плакал все. Папа, говорит, я тоже с тобой.

— Ты его покатай лучше на лодке, — посоветовал Алексей. — Вечерком, когда вернемся.

— Где ее взять, лодку-то?

Дом Полухиных хотя и на отшибе, и крайний к озеру, а без лодки. Под окнами когда-то лежали аккуратно сложенные отцовские доски. Часть их Валерий успел кому-то сбыть, но самые длинные и широкие, наиболее годные, пока хранились. Которое уж лето Валерий обещал смастерить плоскодонку, однако дальше заверений дело не сдвинулось.

— У Терентия-соседа можно взять, — буркнул он, поправляя ружейный ремень.

— Рыбачит он на закате, — заметил Костя. — Лодка самому нужна.

— Ничего, даст, если скажу. Корову лечить, так прибегает, — с холодной трезвостью рассудил Валерий.

— Корова в деревне — то же, что молочная фабрика. Без нее тут не обойтись, — возразил ему Костя.

И Алексей обрадованно встрепенулся: не забыл младший брат мудрое отцовское сравнение, слышимое ими не раз. Стало быть, и его всерьез волновали опустелые двор и хлев, иначе бы суждение отца не запало.

Валерий был самым высоким из них, почти в два метра. Закинутое небрежно ружье-двустволка выглядело на нем простой палкой-дубиной. Плечи обтягивала серая старая куртка — одежда ветеринара. Был он длинноног и широкогруд, с лицом крупным и плосковатым, с непостриженными на затылке волосами, нарочито отпущенными по моде. Лоб Валерия рано испещрили морщины, щеки были в прожилках и ранних складках; шагал он размашисто и неловко. У брата в последние годы явно выработался странный шаг — нескладный, с легким пошатыванием. Ременный патронташ туго опоясывал ветеринарную куртку. Видом своим Валерий напоминал из болот вышедшего киношного партизана. Движения рук его тоже гляделись неточными и не в меру суетливыми.

Лет до шестнадцати, помнилось, Валерий оставался ростом пониже Алексея, затем произошел странный скачок. После службы он не узнал брата: из щуплого белокурого подростка тот превратился в некоего великана, к тому времени завершавшего учебу в ветеринарном техникуме.

В семнадцать Валерий уже покуривал и выпивал с более старшими по возрасту студентами и, как заметил Алексей тогда еще, с нарочитой грубоватостью и бравадой вел и держал себя не только с меньшими и младшими, но и с отцом и матерью. Прежние замашки прорывались в нем и теперь.

Сзади, со стороны деревни, внезапно послышался гул машины.

— Мои знакомые из соседнего колхоза. Может, подъедем? — предложил братьям Валерий, поднимая руку. — Подбросят куда надо.

Алексей отговорил. Заляпанный с кузовом грузовик, подпрыгивая, скрылся в кустах.

При виде леса в душе братьев нарастал трепет. В лесу была им известна заросшая папоротником поляна, когда-то обнаруженная Алексеем, скорее даже полянка, поляночка с ранними лисичками под папоротниками, о которой впору слагать стихи да песни. Ноги сами несли к ней братьев, и чем меньше идти, тем становилось нетерпеливее.

Валерию ходить в лес — дело привычное; по словам Нины, он охотился едва ли не ежедневно. Охота да ночная рыбалка сетями и были основными его увлечениями, В этом деле, казалось, Валерию не было равных. Здесь он как будто сполна и нашел себя.

У березовой рощи братья разошлись. Валерий, сняв ружье, направился к овсяной меже у леса, надеясь вспугнуть там птицу. Алексей же с Костей углубились в рощицу, держа в одной руке по складному ножику, а в другой — по грибной корзине. Торопливость объяснялась для обоих одной и той же причиной: увидеть скорее первому гриб.

Повезло Косте.

— Есть! — закричал он вдруг из лозовых кустов радостным возгласом. — Подосиновик! Второй… Третий!..

Три красных небольших подосиновика со срезанными аккуратно ножками переходили из рук в руки, братья разглядывали и нюхали, словно бы убеждались в их подлинности и грибном достоинстве.

Привычке разглядывать гриб научил их отец. Он по одному лишь запаху определял не только возраст гриба, но и под каким деревом и в каком месте рос.

— Под дубом! Под молодым, в траве, — говорил он, к примеру, о боровике, принесенном детьми. — А этот вот — в сосняке на песках.

Как будто нарочно ходил и запоминал знакомые грибные