Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

зачем хозяйство, если природа выручит? В безлюдных местах сам хозяин себе, а если поделиться еще и добычей, нанесут взамен чего угодно: и огурцов, и молока, и картошки. И не надо в огороде возиться. Мяса же обычно хотелось каждому, а дичинки — и паче. Психология сельчан Валерием, безусловно, учитывалась.

Как старший, Алексей понимал, что разговор с братом теперь неминуем. Надо бы как-то заставить его задуматься, но как?

Отворачивая лицо, Нина всхлипывала.

Права сестра несомненно в одном: будь давние прежние мужики, многое здесь не привилось бы, но где они, где прежние? На кладбищах под березами, пирамидами да обелисками по Европе. Десятками мужиков забирала война, вернула же единицы. Из них один и остался теперь, Макар Дуднов…

Рюкзак с покупками в лодке Алексей держал на коленях, чтобы не замочить. Борта лодки осели. Из-за рюкзака грести было несподручно. Плыли по гладкому, зеркально-спокойному озеру. Ранний месяц успел подвеситься над деревней.

Молчали, то ли очарованные озером, то ли охваченные раздумьем.

— Прикладываю шкурку заячью к печени, — сказала Нина.

— Это зачем?

— Меньше болит.

— Врач советовал?

— Сама придумала. И вижу, помогает.

— А какой диагноз?

— Вздулась печень. В районной больнице наказали приезжать каждый месяц.

Вот и берег. Алексей поставил рюкзак на землю, примкнул лодку. Нина забрала ключ и понесла спешно Терентию. Лиза и Алексей, взяв весло, пошли тропой к дому.

Константин с малышами уже вернулись и ошкуривали удилища. Лиза отняла у детей ножи и спрятала. Мальчишки не перечили.

— Купили сахару?

— Купили, — ответил Алексей, опуская с тяжким вздохом рюкзак.

— А к ушице завтрашней взяли чего-нибудь?

— Брала что-то Лиза…

— Давай посмотрим. — Костя развязал рюкзак.

Вынимать ничего он не стал, чтобы дети не видели.

— Не знаешь, где Валерий сейчас? — спросил Алексей.

— Он на охоте, — ответил за отца старший.

— С чего ты взял?

— Собачка с ним убежала.

— Нет, он там, — показал Юраша на деревню ручонкой. — Дрова пилит. А собачка уже дома. Прибежала.

— Дима, — позвал Алексей племянника. — Сбегай за дядей.

— А что сказать?

— Дядя Алексей зовет, скажи.

— Хорошо. — Мальчишка стремглав умчался.

Костя вернулся достругивать удилище. Алексей понес в дом рюкзак с сахаром. Заходил он в избу только по крайней надобности: взять одежду, побриться — никому не мешал и никого не тревожил, если спали. Проводить дни и ночи на свежем воздухе — лучшего и не желал он.

Пятистенная родительская изба делилась на кухонную и жилую. Много раз перестраивалась она, и последний раз лет за пять до смерти родителей. Старики обновляли дом для детей и внуков. Отец обронил ненароком однажды фразу: «Помирать собирайся, а поле засевай». Сказал, как под нос буркнул, натачивая во дворе топор. Но сказанного вскользь, вероятно, хватило бы на составление целого руководства о нравственных жизненных принципах. Тех же взглядов была и мать.

Кое-где в доме от сырости провисли обои. Отапливали редко. Рубить дрова для себя Валерия не заставить. Отец заготавливал дрова постепенно и складывал под стеной во дворе в поленницы. Никогда не бывал дом без наколотых, загодя припасенных ольховых поленниц.

Печь Валерий топил чем попало: хворостом, щепой и даже старым тряпьем. И пока Нина лежала зимой в больнице, разобрал и потихоньку сжег и часть огородной изгороди.

Рюкзак Алексей опустил на сундук в сенях. Сундук был семейной реликвией. В нем хранили муку, крупу, бутылки с маслом и в прохладное время ставили миски со студнем. Матери в наследство он перешел от бабки, стук открываемой и закрываемой крышки был памятен Алексею лет с четырех. Накрывая стол, мать непременно заглядывала в сундук. Из сеней была дверь в дом. В первой половине, слева от двери, белела печь, справа же хранились в углу ухваты. У окна впритык к стене — маленький, ветхий, самодельной работы кухонный столик. Садясь семьей за него, столик отодвигали от стены, чтобы вместиться, и всегда тревожились, боясь, что развалится.

Жилая часть дома, в отличие от кухонной, была несколько пообставлена: две полуникелированные кровати, потускневшее настенное зеркало, купленное в молодости где-то Ниной, был и диван, и швейная машина старинной фирмы «Зингер» — подарок от деда матери, когда выходила замуж. Машины теперь не оказалось, и Алексей в день приезда спросил о ней.

— Родственник на время увез, — пояснила Нина, — когда я в больнице лежала. Пусть шьют, если так.

Алексей согласился. Он уселся с книгой на лавке лицом к закату над озером, надеясь, что в недолгом уединении пройдет внезапно возникшая в сердце боль.

Но в это время послышался голос Терентия, везшего им вчера от станции вещи. Сосед шутливо заметил:

— Что-то вы, братья, приезд забыли отметить. Я вот вам молока принес.

— Времени как-то не было. За ухой завтра намеревались.

От платы за молоко Терентий отказался:

— Я денег не беру.

Кожаные тапки, черные сатиновые штаны, перевязанные на щиколотках, клетчатая распахнутая рубашка, кепка, иногда и старая шляпа, и морщинистое лицо с изработанными, устало поблекшими, слезящимися глазами. Алексей вернулся к рюкзаку, вынул поллитру и вручил Терентию, поделился и финским сыром «Виола», и пачкой индийского чая.

Сосед не отнекивался:

— Вот кстати-то на петров день. Если что потребуется, не стесняйтесь. Конь под рукой. А молоко завсегда носить буду.

— Спасибо, Терентий.

Прибежал и Дима с сообщением:

— Дядя Валера туда зовет.

— Куда?! — удивились в один голос братья.

— Говорит, занят. — Мальчишка взялся помогать отцу мастерить удочку.

— А, бог с ним. Придет, — рассудил Костя, намеренный закончить дотемна с удилищами.

Нина предложила засветло поужинать под липами. Братья согласились.

— А Валерий? — заметил Алексей. — Может, подождем?

— Как хотите, только есть потом в темноте будете.

Лиза успела очистить и отварить картошку, сделала салат и что-то дожаривала в сенях на газовой плите. Из сеней еду носили в палисадник.

Все уже готовы были взяться за ложки и вилки. Вдруг с шорохом оборвался вверху сухой тополиный лист и упал на стол между тарелками.

— Петрок оторвал листок, — произнесла Нина присловье.

Да, это, пожалуй, был первый сухой листок, предвестник осени в полусеверных здешних краях, посланник первого раннего увядания.

Алексею же еще больше взгрустнулось. Лето роняло листву, а в Москве до сих пор казалось, что оно начинается только и что лучшая летняя пора впереди. А получалось, что его, лета, оставалась уже самая малость. Как и в жизни: промелькнет, увянет, усохнет — в твоем обманчивом ожидании и надеждах на что-то.

Валерий возник во дворе почти незаметно. За столом начали двигаться, тесниться. Нина побежала за табуретом:

— Садись, картошка остыла.

Брат прокашлялся, присел на краешек скамьи возле племянников.

— Где был?

— Да там, — неопределенно кивнул он. — Корову лечил…

— Вылечил?

— Придется еще