Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Что же я, по-вашему, люблю?

– Это вам лучше знать.

– Настя, замолчи! Вот чему ты научилась у Аглаи! – Жанна Игоревна шутливо притопнула ногой, хотя была не прочь услышать, что ее находчивая дочь еще скажет.

– У Аглаи я ничему не училась. Я достаточно взрослая. Это моя собственная оригинальная манера. Скорее Аглая мне беззастенчиво подражает.

– Прошу тебя, замолчи!

– Молчу, мамочка. Молчу. Но все-таки мне кажется, что наш Николай Добролюбов больше любит не добро, а… пироги с капустой.

После этих слов все рассмеялись и даже сам Николай не мог не улыбнуться.

Кровавые мальчики и кровоточивая душа

Незадолго перед смертью отца Анатолия (умер же тот от всех болезней сразу, кои не утруждал себя даже перечислять, а все скопом называл своими грехами) Николай сам невольно стал его духовником.

Эта причудливая метаморфоза не возвысила его, не унизила отца Анатолия и вынудила их забыть о том, чтобы меряться самолюбиями. Она обоих сделала проще, поскольку перед смертью бессмысленно считаться, кто выше, кто ниже, и даже нет особенной разницы в том, кто умирает: близость смерти одинаково распространяется на всех и всех уравнивает. «Кто раньше, кто позже умрет, значения не имеет, – говорил себе Николай, ссылаясь на известную мудрость: – Неважно, по ком звонит колокол: он звонит по тебе, кем бы ты ни был, лежащим в гробу или рыдающим над гробом».

Подобные размышления со ссылками сопутствовали Николаю, лишь только он получил телеграмму из Ленинграда. Он, конечно, сразу взял билет и примчался, как и в прошлый раз – ночным поездом. Признаться, не хотелось ехать, поскольку помнилось, что прежняя болезнь отца Анатолия оказалась блефом, очередным вывертом – предлогом, чтобы выманить его из Москвы. К тому же…

К тому же прибавлялось многое, и прежде всего то, что Николай отца Анатолия тихо, затаенно ненавидел и боялся в себе этого чувства, гнал его прочь и из-за этой боязни, с которой иными способами совладать не мог, выбрал последний способ: все-таки приехал, и даже с поспешностью (примчался).

Этим он как бы говорил отцу Анатолию: вот тебе мой приезд, получай, но при этом знай, что я явился к тебе не любящим, как раньше, а презирающим и ненавидящим, и что если кто-то виноват в этой ненависти, то лишь ты один. Поэтому я этой ненависти больше не боюсь: она в твоей власти, ты же решай, кто ты по отношению к ней – страдалец, жертва или ее зачинщик и творец.

Тем не менее свой долг перед отцом Анатолием Николай сполна выполнил. Последние дни он сидел в полутемной комнате с задернутыми занавесками (одна почему-то не задергивалась, обвисшая на карнизе, как труп повешенного) у его кровати, перед тумбочкой, заставленной врачебными склянками, и выслушивал все, что отец Анатолий – сквозь булькающий кашель и хрипы – ему надсадно изрекал.

А тот исповедовался во всем вперемешку – и в плохом, и в хорошем, и даже в чем-то очень хорошем, дивном и благоуханном, как первое причастие (было и такое у него за душой, особенно помнившееся ему по детству). И очень боялся, что вот он умрет, а в его глазах, пока их не закроют, наложив пятаки, будут стоять кровавые мальчики. И все беспокойно, даже нервозно спрашивал у Николая, допытывался – проверял, стоят или не стоят.

– Ты загляни мне в глаза, загляни, – слезно просил он, опираясь о худые локти, приподнимая голову над подушкой и держа ее так, чтобы Николай мог, словно глазной врач с зеркальцем, высмотреть все до самого дна.

– Ну заглянул, – отвечал на это Николай, которому изрядно надоели все эти выкрутасы и фокусы. – Никаких кровавых мальчиков я там не вижу. Глаза как глаза.

Отец Анатолий успокаивался, но затем его вновь охватывало беспокойство, лихорадило, и он жалостливо поскуливал – просил заглянуть:

– Еще разок. Для верности. Умоляю.

– Умоляет он. – Николай прятал в уголках губ неприязненную усмешку, как знающий цену подобным мольбам. – Он, видите ли, умоляет. Что за мальчики-то?

– Ну, сам понимаешь, мальчики…

– Это я уже слышал. А почему кровавые?

– Образ такой… По Пушкину.

– Образа по стенам висят, а образы только поэтам доступны в их истинном значении. Вы Пушкина сюда не вмешивайте. Вы за себя отвечайте.

– Что ж, отвечу. Тебе как на духу…

– Будем откровенны. – Николай крутил жгутики из прядей волос бородки, которую он завел недавно. – Мальчиков вы любили, и это факт известный.

– Кому известный? – Отцу Анатолию очень уж хотелось дознаться кому.

– Ну, мало ли… Недаром вас из священного чина извергнуть хотели, сана вашего лишить, но нашлись ходатаи и защитники, даже среди архиереев. Было?

– Было.

– Защитники ссылались на то, что вы никого не убивали, поэтому хоть и грех на вас есть, но не смертный, а так себе… грешок. Скорее даже не грешок, а баловство. Проказа некая.

– Нет, не проказа, а проказа… – Отец Анатолий использовал все возможности голоса, чтобы придать тому же слову несколько иную окраску.

– А я что сказал?

– Ты же сказал, что проказа.

– А это не одно и то же?

– Нет, не одно. Твоя проказа – шалость, баловство, а моя проказа – болезнь, недуг смертельный, как у Иова многострадального.

– Значит, каетесь, отец Анатолий?

– Видит Бог, каюсь.

– Но вы же их не убивали.

– Все равно каюсь, на колени падаю, бью поклоны, стучу лбом об пол.

– Не об пол вы стучите, а об пол. – Николай тоже использовал выразительные возможности голоса.

– Вот и я о том же.

– Нет, вы о том дощатом поле, что у нас под ногами и что мы сапогами топчем, я же – о поле, данном вам при рождении. То бишь поле мужском – со всеми его признаками. В этот пол надо лбом стучать.

– Ну вот и поняли друг друга, – удовлетворенно заметил отец Анатолий. – Этот пол меня до греха и довел. Как бы я хотел от него избавиться – сменить его на противоположный. Тогда и не было бы никаких кровавых мальчиков. Хотя я и впрямь ведь не убивал.

– Откуда же кровь?

– А это душа моя кровоточит. – Отец Анатолий лез за пазуху, что-то нашаривал, вынимал оттуда руку и разглядывал ее, словно измазанную в крови, приговаривая (пришепетывая, присвистывая чернеющей дыркой от выбитого переднего зуба) при этом: – Я знаю, что ты меня осуждаешь, но ведь это натура. А натурой я слаб, брат, извини меня. В иные минуты изнутри весь воспаляюсь. Аж в жар бросает. Не могу с собой совладать. Ты сам это знаешь.