Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

И Агата с Настей тоже послушно надули щеки и выпустили из них воздух. Одна через рот, а другая через нос.

Навозный жук

На следующий день, ближе к обеду, – а обедали Сурковы по заведенному обычаю ровно в два – пожаловали на своем стареньком автомобиле, купленном после Победы, сиятельные гости – Морошкины. Их давно уже ждали, заждались и перестали ждать, решив, что они, вероятно, передумали и все переиграли, отказавшись от своих великих планов по возвращению детей в родную обитель.

О возвращении в обитель накануне по телефону сказала Жанна Игоревна, соскучившаяся по сыну и дочери и мечтавшая их увидеть. И вот такой облом: заведенный обычай не завелся, как подчас не заводится старый автомобиль (Морошкины, не примите это за намек). Но все-таки наконец приехали, худо-бедно добрались на своем мерседесе марки «Победа».

При этом выглядели как-то не очень впечатляюще. Иными словами, совсем не так, как положено сиятельным гостям. У Жанны Игоревны было бледное, испуганное лицо и подрагивали руки. Сына и дочь, коих так мечтала увидеть (Егор и Настя помогали ей выбраться из кабины), она обняла несколько сдержанно и принужденно. Капитолину, лучшую подругу, поцеловала холодно и безучастно. Бывшему мужу Борису нехотя пожала руку.

Выяснилось, что Жанна Игоревна переволновалась и перетрусила из-за того, что в дороге муж неважно себя почувствовал и ей пришлось сменить его за рулем, чего она всегда суеверно боялась, хотя дважды (для верности) окончила курсы вождения при дипломатической школе.

И вот те на – суеверие вышло им боком: она чуть не врезалась в колесный трактор с прицепом, невозмутимо, словно навозный жук (в прицепе и впрямь исходил испариной и нестерпимой вонью свежий навоз), пересекавший шоссе, и все едва не кончилось катастрофой (как, между прочим, и предсказывала та цыганка).

Все обошлось лишь благодаря тому, что Герман Прохорович вовремя успел, перегнувшись с заднего сиденья, выхватить руль. Он рывком вывернул колеса в сторону, и Жанна Игоревна, сама себя не помня, с визгом затормозила. После этого ужаса они долго стояли на обочине, отсчитывая извлеченные из аптечки капли (слава богу, нашлись). Приводя себя в чувство, стучали пузырьком по краю стакана, и неизвестно, кому было хуже – мужу или ей.

Обо всем этом они поведали Капитолине и Борису, и те долго сокрушались, сочувственно вздыхали, охали и ахали. Было замечено, что трактористы здесь, особенно те, кто возят на фермы навоз, часто бывают пьяными. По мнению этих горе-трактористов, алкоголь своим запахом отбивает другой запах. «Мы тут тоже, наверное, все пропахли», – брезгливо сказала на это Жанна Игоревна, то ли оправдываясь, то ли намекая, чтобы им поднесли по рюмке.

Гостей увели в дом. Стали им растирать виски нашатырным спиртом, а затем налили по наперстку питьевого, неразбавленного, крепости девяносто пять градусов. Гости неумело выпили, закашлялись и прослезились.

После этого всех – и взрослых, и детей – усадили за стол. Обед пришлось снова разогревать на плите, работавшей от газового баллона, но Капитолина с этим быстро управилась. Она вернулась к столу со старинной фарфоровой супницей (немецкий трофей), которую Боб когда-то выпросил у деда с бабкой («Вам все равно помирать») и привез с собой в виде приданого, но по дороге чуть не разбил.

Эту историю все знали, но всегда за столом рассказывали, хотя сейчас было не до того – из-за дорожного происшествия и пережитых Морошкиными волнений. Тем не менее Жанна Игоревна первой пришла в себя. Она хотела выпить еще и водки, но вовремя одумалась, поскольку, скорее всего (по ее расчетам), ей на обратном пути придется снова сесть за руль, и сказала, махнув рукой:

– Впрочем, все это ерунда.

Все на нее посмотрели. А Капитолина, сидевшая рядом с подругой (вместе они казались сросшимися березками), участливо спросила:

– О чем ты?

– Главное, что остались живы. Наверное, высшие силы меня пощадили, поскольку рядом со мной был муж, а его жизнь дороже моей…

– Ну что ты! Что ты! – Герман Прохорович, тоже сидевший рядом, но с другого бока, поцеловал ее в висок.

– Конечно, дороже! – Жанна Игоревна подняла тон, хотя ей никто не возражал. – Кто я, в конце концов! Никто!

Все мягко улыбались, приписывая это сомнительное утверждение воздействию спирта.

– Ты у нас самая чудесная, самая добрая, самая прекрасная! Мы все тебя очень любим! – сказал Борис на правах бывшего мужа, которому позволены такие комплименты, потому что он не оспаривает прав нынешнего мужа, словно тот на голову его выше.

Герман Прохорович в ответ на это склонил голову с выражением почтительной благодарности.

– Спасибо, милый, – от себя поблагодарила бывшего мужа Жанна Игоревна. – Ну как ты? Счастлив? – спросила она, наклонившись к нему и понизив голос, хотя этот вопрос уместнее было бы задать бывшему мужу наедине.

– Все в порядке. Не беспокойся. – Он прикрыл глаза в знак того, что об этом лучше поговорить позже и не при всех, а вдвоем. – Во всяком случае, я спокоен. И не так страдаю, как раньше.

– Саутрантики на тебя благотворно влияют. Ну, я очень рада… – Жанна Игоревна через стол пожала ему руку и теперь сама поцеловала Германа Прохоровича в висок.

– Тише вы там! Ну что еще! Тише! – накинулась Капитолина на детей, затеявших возню на другом конце стола.

– А мы что? Мы ничего. – ответила за всех Аглая и невинно опустила глаза, словно не она была зачинщицей возни.

– А вы знаете, в нашем доме с некоторых пор происходят странные вещи, – сказала Капитолина, не отводя взгляда от детей: как бы они еще чего-нибудь не вытворили. – Я вам сейчас расскажу.

– Ну-ка, ну-ка, интересно… – Герман Прохорович подал пример образцового, внимательного слушателя.

Хорошая ли веревка?

Капитолина между тем рассказывала, как и было ею обещано:

– Кто-то заночевал у нас в сарае на сеновале. Причем оставил там перегоревшую батарейку от фонаря и учебник древнееврейского языка. Или древнеегипетского, я точно не помню.

– Тибетского языка, дорогая, и не учебник, а словарь, – поправил Капитолину муж, не имевший ничего против Древнего Египта, но все-таки считавший, что точность есть точность и о ней следует позаботиться.

Капитолина отнеслась к этой поправке с легкомысленным пренебрежением:

– Да какая разница! Главное, что наша корова Милка теперь это сено есть отказывается…

– Корове древние языки не впрок, – тонко улыбнулся Герман Прохорович. – Как бы у нее молоко не испортилось.

– С молоком все в порядке, – успокоила его Капитолина, – но этим дело не кончилось. Кто-то ломиком взломал дверь в наш цех, унес две штуки тканей и