Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Жанна, конечно, была не то чтобы явно недовольна, но не скрывала своего недоумения. «Вот и будет у тебя вторая Агата Кристи», – сказала она, и тут Капитолина ее совершенно обезоружила тем, что в наивном неведении спросила: «А кто это?» Жанна рассмеялась и обняла подругу. Про себя же решила: Капитолине все можно простить и на нее не обижаться, раз уж она столь невинна и простодушна, что задает такие вопросы.

«Агата Кристи – английская леди, писавшая детективы, которые прославили ее на весь мир – за исключением, конечно, Одинцова», – сказала она с мягкой иронией, чтобы больше к этой теме не возвращаться. А имя Авдотья решила приберечь на тот случай, если у них с мужем еще кто-то родится, о чем они не раз заговаривали и даже заранее предрекали подобное прибавление в семействе, или, как они говорили, из суеверия не называя все своими именами, прибавление одного к двум.

Они даже на пальцах показывали: сначала указательный и средний, а потом еще и мизинец (безымянный из суеверия не жаловали). Но вот не вышло. Видно, на небесах (а с волей небес сверяли решительно все, даже сущие мелочи) решили, что хватит.

Настя осталась единственной дочерью. И Жанна Игоревна, дабы не грешить на возраст мужа или его болячки (чего она никогда бы себе не позволила), ссылалась на то, что заготовленные впрок имена, – а Авдотья была так и заготовлена – закатана, словно сорванный с грядки овощ в банку, – такие имена мстят.

Тем более, если изначально они предназначались для кого-то другого, а лишь затем – по чьей-то прихоти и капризному своеволию – обрели нового хозяина. Так часто бывает с собаками, а уж имена и подавно подобных прихотей не прощают: на то они и имена…

Убедившись, что прибавления не будет, Жанна Игоревна с мужем всерьез занялись воспитанием сына Егора. Для Германа Прохоровича это было не впервой, поскольку он уже поднаторел в воспитании юного Прохора. Тот впоследствии его опередил в своих подвижнических устремлениях все понять и постичь, и отец сам многому научился у старшего сына.

Этот опыт ему пригодился с младшим – Егором. Очень даже пригодился, хотя они с женой чувствовали себя лишь посредниками в таинственном и сокровенном процессе воспитания Егора.

Воспитания кем? Прохором.

С самого детства Егора Прохор был его кумиром, божеством, идеалом. Егор перед ним благоговел и во всем пытался ему подражать. Разыскивал по всем закоулкам – шкафам и буфетам – его фотографии и прятал у себя в маленьком столике, под ворохом разных бумаг, создававших надежную маскировку. На отвороте отклеившихся обоев писал его инициалы – ПМ (Прохор Морошкин). После этого слюнявил обойный лоскут пальцем и припечатывал кулаком, чтобы он снова приклеился к стене и навеки скрыл его тайну.

Родителям оставалось только удивляться и этому не мешать, не препятствовать, а, наоборот, всеми возможными уловками (в буддизме такие хитроумные воспитательные уловки называются упайя) способствовать, с чем они по мере сил и справлялись.

Справлялись, отнюдь не приписывая себе роли единственных воспитателей. Единственным для Егора мог быть лишь он, Прохор.

Возмечтала о сыне

На дочь Настю Морошкины не то чтобы махнули рукой, но… чего там скрывать, махнули. Да, махнули, хотя и стыдно в этом признаться, и этим махом разом отвели дочери роль серенькой мышки, которая последней прибежала тянуть желанную репку.

Последней, хотя по сюжету о репке все заслуги приписываются ей. Вот и Морошкины дочь всячески расхваливали за ее мнимые заслуги, гладили по голове, награждали лаской, поцелуями, ублажали, но сами-то знали, что Настя (как ни ублажай) мышка серенькая.

И та в подтверждение этого особых надежд не подавала – лишь жеманилась и изображала из себя маленькую (хотя втайне она ревновала родителей к брату и временами из детской мстительности желала, чтобы Егор пропал, исчез, где-нибудь потерялся и нашелся лишь тогда, когда мать и отец состарятся и умрут).

А вот Егором они занялись основательно, стали говорить с ним как со взрослым, обучать его различным премудростям, развивать и вскоре были вынуждены признать, что и он их опережает и им за сыном не угнаться. Он уже далеко, а они лишь топчутся на месте в напрасных и тщетных усилиях его догнать…

Однажды он их озадачил, осведомившись за ужином, нравится ли им Густав Климт, и Жанна Игоревна от растерянности задала тот же наивный вопрос, что и некогда ее подруга Капитолина:

– Прости меня, а кто это?

Егор, не ставя ей в упрек, что она чего-то не знает, ответил на это:

– Австрийский живописец и декоратор, мама, один из отцов-основателей венского модерна. Его произведения отличает стилизация, символизм и эротизм.

И добавил, что Прохор в юности его очень любил.

На эротизме Жанна Игоревна в изумлении глубоко вздохнула, как-то зашлась и долго не могла выдохнуть. Она нашла в себе силы промолчать (иначе вышла бы пошлость). Но Герман Прохорович сдержаться не смог (так его распирало).

– Откуда ты это знаешь? – напустился он на сына. – Даже мне все это неизвестно, а ты вдруг с такой уверенностью заявляешь!

– Я знаю, – ответил Егор, намеренно выделяя голосом слово, которое отец произнес без всякого выражения, и тогда Герман Прохорович и Жанна Игоревна поняли, что у Егора с его старшим братом Прохором какая-то особая внутренняя связь.

– Он знает! Видите ли, он знает! – повторял Герман Прохорович, когда они с женой остались одни в комнате, повторял, еще до конца не осознавая этой связи, не нащупывая в клубке ниточку – тайный сосудик, соединяющий двух единокровных сыновей. – Я не знаю, а он. Какой-то Климт… эротизм… где он этого всего набрался!

– Полагаю, что не в Эрмитаже. А может быть, и в Эрмитаже, хотя, по-моему, этот Климт там не выставлен. И вообще он у нас под запретом, – загадочно ответила на это жена, и он притих, присмирел, надолго замолчал и задумался.

Несбывшаяся

Отголоски всех этих перепалок, конечно же, доносились до Капитолины. Иначе и быть не могло при постоянных исповедях Жанны Игоревны, тем более что Сурковым наконец поставили свой телефон (раньше ходили звонить к соседям). Капитолина, прикрыв дверь в комнату, часами выслушивала подругу, накручивая на палец телефонный провод, и все яснее осознавала из слов Жанны, что Егор совершил некий (духовный) прорыв – шагнул туда, куда не было доступа ни ее дочерям Агате и