Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Тогда-то Капитолина впервые изменила своему правилу, гласившему: так же, но чуть-чуть иначе. Это навязчивое чуть-чуть было забыто, и все свелось к тому, чтобы у них в семье было так же.

Прежде всего она вспомнила, как по совету прибывшего из Швеции Александра (Прохора) когда-то поехала в Ленинград и там бродила по Эрмитажу, подолгу простаивая перед полотнами и зачарованно (настолько, что они не могли ее потом никогда хоть сколько-нибудь разочаровать) разглядывая картины. Был ли среди них Климт, или его не было и в помине – это ее не волновало, но каждое из полотен запомнилось ей навсегда.

И вот она вспомнила, сопоставила это с рассуждениями Егора о Климте, и тогда… тогда… ее подруге хотелось родить дочь, для которой Жанна заранее выбрала имя, а Капитолина возмечтала о сыне. Возмечтала, чтобы ее сын (неважно, как она его назовет) во всем уподобился Егору, стал точно таким же, как он, – без всяких отклонений в сторону, без всякого чуть-чуть, за которое она так держалась раньше.

Теперь же это «чуть-чуть» отпало, как засохшая корка от раны. Это казалось ей залогом чего-то очень важного – может быть, самого главного, единственного по значимости в жизни.

Но ей, как и Жанне, все сверявшей с волею небес, не было дано, чтобы ее мечта сбылась, и она так и осталась мечтой, которая с годами делалась все более томительной, гнетущей и опустошающей. Но именно эта несбывшаяся мечта, как ни странно, роднила Капитолину с Жанной, привязывала ее к ней и делала Жанну самой лучшей, единственной, незаменимой.

Единокровный и единоутробный (откровения Аглаи)

На этот раз игра не заладилась, потому что Аглая, постоянно проигрывавшая, нарочно хотела ее испортить. Она заглядывала всем в карты, неправильно сдавала и вообще насмешничала, задавалась, высокомерничала и кривлялась.

В конце концов она бросила карты, спрятала руки за спину, запрещая им снова прикасаться к картам, скучающе вздохнула и сказала:

– Надоело играть. Сколько можно заниматься этими глупостями! Пусть лучше Егор нам что-нибудь расскажет. Что-нибудь умненькое и интересненькое – к примеру, о его старшем братце Прохоре, хотя тот ему вовсе не брат.

Это был прицельный выпад: Аглая знала, куда метила.

– Почему же не брат? – спросил Егор, стараясь быть спокойным.

В просветах между старых берез, склонившихся перед балконом, небо очистилось до сияющей белизны, и по лицу Егора пробежали золотистые солнечные пятна. Он заслонился ладонью – то ли от солнца, то ли от такой вредины, как Аглая.

Она даже не зажмурилась, когда солнце осветило (выхватило из темноты) ее милое личико.

– А потому, что он единокровный, – сказала она наставительным тоном учительницы, объясняющей урок несмышленым детям, – а братьями считаются только единоутробные – те, кто родились от одной матери, из ее живота, а не от разных матерей. От разных-то сколько угодно может родиться – хоть сто, хоть двести. Нельзя же обо всех вздыхать: «Ах, мой милый братик! Я его безумно люблю!» – как тут некоторые у нас вздыхают.

После этого Егор резко встал, словно иначе, продолжая сидеть, мог бы сорваться и позволить себе резкость.

– Мне пора…

– Куда ты? – встревожилась Аглая.

– Укладывать вещи. Завтра за нами приедут.

– А Герман Прохорович разве поправился?

– Отец? Ему стало лучше.

– Лучше не значит, что поправился. Бывает так, что больному все еще плохо, но только немного лучше.

– Будем считать, что поправился.

– Можно считать, что поправился, а можно поправиться без всякого счета.

– Хорошо. Мой отец поправился.

– Полностью?

– Полностью.

Аглая решила зайти с другой стороны:

– А я попросила, чтобы тебя оставили у нас, ведь до школы еще две недели.

– Я не хочу оставаться там, где не признают, что Прохор мой старший брат.

– Я признаю, признаю, – захныкала Аглая. – Так и быть. Я пошутила.

– Она признает… признает… – стали вторить ей Настя и Агата, словно хор в древнегреческой трагедии.

– Нет, она говорила всерьез. И должна отвечать за свои слова. – Егор подчеркнуто обращался к девочкам из хора, словно не замечая солистку.

– Ах, ах! – с притворным сожалением воскликнула Аглая. – Отвечать, как Жанна д’Арк перед инквизицией.

Егору ее осведомленность показалась странной, и он недоверчиво спросил:

– Откуда ты знаешь о Жанне?

– Как я могу не знать о тезке твоей матери! Кроме того, Жанна – любимая героиня твоего брата Прохора, если он… – Аглая прикрыла рот ладошкой и отвела глаза в сторону. – Действительно твой брат…

Прохор хотел на это ответить, но сдержался и спросил:

– Где ты это выискала?

– Что именно?

– Про Жанну.

– У тебя в бумагах. – Хотя солнце больше не светило ей в глаза, Аглая зажмурилась.

– Ты рылась в моих бумагах?

– Сядь. Ну что ты стоишь над душой! – воскликнула Аглая, ставя условием ответа на заданный вопрос выполнение ее приказа.

Егор снова сел на вышитую алым мулине черную атласную подушку – одну из многих, разбросанных на полу.

– Не на эту. Ты сидел не на этой, а на той, что рядом, – педантично поправила Аглая.

Егор послушно пересел. Аглая была этим удовлетворена.

– Ты рылась? – повторил он так, словно этот вопрос был неизбежен, где бы он ни сидел.

– Я не кротиха, чтобы рыться. Я твои бумаги, раскиданные по всему столу, аккуратно складывала. Стопочкой. Мог бы и поблагодарить, между прочим.

– Премного обязан. – Егор раскланялся, насколько позволяла сидячая поза. – Но в следующий раз не касайся. Ни моих бумаг, ни всего того, что у меня на столе.

Она в изнеможении возвела глаза к потолку.

– Когда он наступит, следующий раз! Я к тому времени уже повзрослею и выйду замуж.

– За кого? – спросил Егор и пожалел об этом: не надо было спрашивать.

Аглая поймала его на этом промахе.

– Не беспокойся, не за тебя. За одного друга нашего аристократического дома. Из Перхушкова. У него в Перхушкове своя усадьба – двадцать соток. И он тоже сам делает ткацкие станки.

– Желаю счастья. – Он попытался снова встать, но Аглая нашла способ удержать его:

– Но если ты против, я могу ему отказать. На нем свет клином не сошелся, как говорит моя мама. Расскажи нам о твоем старшем брате, – попросила она, чтобы он больше не пытался вставать со своей подушки.

– Он же единокровный…

– Ладно, так и быть. Все равно он брат. Расскажи.

– Не буду я рассказывать, раз ты подсматриваешь в мои бумаги.

– Ну тогда, пожалуй, покажи нам Климта. У него столько эротики, а мы тут в Одинцове такие эротичные, аж жуть! – Она раздула щеки, задержала дыхание и в изнеможении выпустила воздух, тем самым показывая всю степень своей