Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Лучше не входить.

Капитолина, неслышно (замшево) переминаясь, стараясь не скрипнуть половицей, постояла перед дверью. Не выпуская из рук поднос (некуда было поставить), она дождалась следующего момента, когда волна улеглась и из кабинета донеслось:

– Ну а чай-то мне будет? Или не заслужил у родины таких почестей?

– Будет, будет, – отозвалась она и снова толкнула дверь, ухитряясь наклонить поднос так, чтобы лужица собралась в уголке и стекла прерывистой струйкой на пол. – Заслужил. Саутрантиками занимаешься?

– Ими, родными… Пытался мадхьямиками, но не пошло. Видать, не дорос до высших школ буддийского разумения, в простонародье именуемого философией.

Капитолина поставила поднос ему на стол (донце стакана, намокшее в лужице, вытерла о рукав). За окном цвели яблони, тянулись через гряды водопроводные трубы, проведенные в огород от колодца и облепленные опавшими лепестками; чернел свернувшийся змеей резиновый шланг; прели под солнцем парники.

На кольях забора сохли перевернутые после полива лейки.

– Крепкий тебе заварила, как ты любишь. Между прочим, завтра гости пожалуют.

– Какие это гости?

– Именитые. Побывавшие на симпозиуме аж в самом Бангкоке.

– Морошкины? Разве они гости? Они нам почти родные. К тому же братья по вере в светлое коммунистическое прошлое. За детьми приедут?

– Дети и сами могли бы вернуться: уже не маленькие, а Морошкиным хочется повидаться.

– Обняться, облобызаться. Что ж, я рад. Германа Великого расспрошу про саутрантиков, он в этой области Докучаев.

– Почему Докучаев?

– Ну дока, дока… это я образно.

– Для буддизма рождающиеся в сознании образы иллюзорны и не адекватны реальности, – сказала Капитолина, вздыхая по поводу того, что приходится быть такой умной – с таким-то мужем. – А я Жанне новые ткани покажу… может, что-нибудь выберет на платье.

– На детей, надеюсь, жаловаться не будем? – Борис одернул рукав на запястье, чтобы можно было взять горячий стакан и поднести ко рту.

Капитолина снова вздохнула – теперь уже по другому поводу.

– Дети они и есть дети. – Она взяла стакан двумя пальцами, как мужики берут из костра уголек, чтобы прикурить от него самокрутку. Взяла, подержала и снова поставила на поднос, словно теперь он мог быстрее остыть. – За что на них жаловаться? Хотя, впрочем… водится за ними грешок. Я заметила. В карты тайком играют.

– Это у наших наследственное, а Егор Морошкин уже осваивает карты Таро.

– Осваивает Таро, а играет в дурака.

Борис даже развернулся на стуле, чтобы лицезреть жену, произнесшую такую фразу.

– Это ты хорошо сказала! Это ты в самую точку! Афоризм! Егор весь как на ладони со всеми его штуками. Вот уж кто действительно по ночам осваивает у себя в комнатушке Таро, а днем с нашими девицами разыгрывает из себя дурака.

– Этим он хочет показать, что девицам высшие истины недоступны, и не хочет с ними умничать. А наша Аглая ему этого простить не может.

– Зато Агата от него без ума. Смотри, еще подерутся.

– Не подерутся. Не так воспитаны.

– Знаю, знаю, какой ты у меня воспитатель. – Он склонился над чаем, помешивая его ложкой. – Только почему-то не рассказываешь, о чем вы говорили с Германом, пока Жанна была в Бангкоке.

– О многом говорили, Боренька. О разном. В пересказе это выглядит неинтересно.

– Ладно, я нелюбопытен, хотя и любознателен. Сойдет за афоризм?

– Сойдет, сойдет. Афоризмы у тебя не хуже, чем в «Дхаммападе».

Он опасливо примерился к стакану, чтобы отхлебнуть из него.

– Кто-нибудь нас послушал бы из здравомыслящих людей, и наверняка решил бы, что мы с нашими саутрантиками и «Дхаммападой», похоже, не в себе. Для них это все признаки явного помешательства. Недаром прежние знакомые нас стали сторониться. При встрече на другую сторону улицы переходят. Да я и сам иногда удивляюсь, что с нами стало. Сам себе не верю. Когда-то у иностранцев сигареты на матрешки выменивал, а теперь, извольте, – саутрантики, буддийская философия. Словно кто-то нас ведет… тебе не кажется?

– Кто ж нас может вести, кроме…

– Тс-с-с. – Он предостерегающе поднял к губам палец. – Достаточно, что мы с тобой знаем, а вслух произносить имя бодхисаттвы не надо.

– А я вот возьму и произнесу…

– Не надо, прошу тебя!

– Произнесу, если ты не починишь станок, а то он уже третий день стучит.

– Починю. Обещаю, что починю. И еще расскажу тебе о последнем из саутрантиков – Яшомитре. Я теперь по этой части тоже Докучаев.

– Не верю. Ты, как и некоторые, не рассказчик, а раздатчик. Раздаешь обещания.

– Это какие же некоторые?

– А такие, что тебе знать не обязательно. Не обязательно, хоть ты у нас и такой любознательный, что даже… противно.

Он усомнился в последнем произнесенном ею слове.

– Боюсь, это слово не совсем верно отражает твою любовь к мужу.

– Отражает, отражает. Но я же не обезьяна, которая, одной рукой держась за ветку дерева, другой пытается поймать отражение луны в пруду.

– Мудро. И посему я умолкаю, – сказал Борис и стал, обжигаясь, отхлебывать чай.

Много чести для галиматьи

После завтрака детское общество собралось на нижнем балконе, более просторном, чем верхний, находившийся на другой стороне дома, под самой крышей, и недавно покрашенный, отчего там пахло краской и до мелких слезинок щипало глаза. К тому же над верхним балконом не было козырька, спасающего от жаркого полуденного солнца. Кроме того, там дети плохо слышали друг дружку, поскольку их голоса заглушали ткацкие станки, гудевшие внизу, под крышей мастерской (окна всегда были открыты), так громко, что и разговаривать приходилось громко, почти кричать, хотя иногда хотелось пошептаться, особенно девочкам, если они оставались одни.

Словом, верхний балкон решительно не годился, чтобы там собираться. А вот нижний, затененный до глубокого, фиалкового сумрака из-за раскинувшихся перед ним старых, скрипучих, поросших мхом берез, подходил как нельзя лучше. Сумрак придавал ему таинственности, столь необходимой для игр и для сопутствовавшей этим играм влюбленности девочек в их единственного кавалера – Егора Морошкина, самого старшего среди них и самого, как считалось, умного.

– Во что бы нам такое интересненькое поиграть? – спросила тринадцатилетняя Аглая, обращаясь к обществу и особенно значительным взглядом выделяя из этого общества Егора. – А то этак можно соскучиться и нечаянно заснуть, а? – И зевнула, заслоняя маленький рот загорелой ладошкой.

При этом она притворно задумалась, желая, чтобы кто-нибудь другой произнес ответ, который ей был заведомо известен, но она всем своим видом изображала полнейшее неведение, чтобы ее потом не обвиняли в том, что она была зачинщицей осуждаемой взрослыми игры.

– Может быть, в лото? – застенчиво предложила ее младшая сестра Агата, особо не рассчитывая на успех, поскольку она знала, что у Аглаи есть свой