Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

не смог. А с моей стороны это была тончайшая, выверенная стратегия. Я по капельке внушала тебе эту уверенность, а мужчины очень податливы на внушения извне, поскольку мало верят себе. И вот я впрыскивала тебе по капельке яда, сладкой отравы…

– Почему же отравы?

– Потому что в глубине души я была уверена, что Жанна тебя погубит…

– Значит, не зря я так боюсь уколов… – снова попробовал он пошутить, но как-то не вышло.

– Впрыскивала словом, паузой, жестом, намеком. Смешивала, взбалтывала и настаивала эту смесь в тиглях, колбах, ретортах, специальных резервуарах… и свинец превратился в золото, а твоя неприязнь к Жанне – в любовь.

– И никто никого не сгубил, – счел нужным добавить он. – Что ж, мне остается лишь пред тобой теперь галантно расшаркиваться и тебя благодарить за это, потому что я действительно ее люблю и с ней счастлив. Да, счастлив, как и ты с Борисом, – небрежно обронил он, словно ничего в это не вкладывая или, наоборот, вкладывая слишком много.

Теперь ей предстояло выбрать между много и ничего.

– Ты хочешь сказать?..

– Нет, я, в отличие от тебя, ничего тебе не внушал, – произнес он так, что этому нельзя было не поверить. После этого с таким же сознанием собственной правоты и даже с таким же оттенком голоса сказал нечто совершенно противоположное: – А если честно, то… внушал. – По его губам стала бегать улыбка, как мышь бегает по столу, подбирая крошки. – Да, внушал. Признаюсь как на исповеди. – И с облегчением рассмеялся.

Капитолина, наоборот, погрустнела.

– И все потому, что изначально мы с тобой были созданы друг для дружки. Я это почувствовала сразу, как только, проходя по вагону ночного поезда, заглянула в твое купе. Ты сидел такой несчастный, словно уже был мой, поскольку я люблю несчастных. Я потом думала об этом, когда ходила по Эрмитажу. Думала, думала…

– …И снова думала. Фантазерка. Мечтательница. – Герман Прохорович запрокинул голову, чтобы смотреть на потолок, на люстру, на что угодно, но только не на Капитолину.

Она, напротив, не желала ни на что смотреть, кроме него.

– Мы с тобой… мы…

Он не дал ей продолжить, оборвал на полуслове:

– Только не называй нас идеальной парой, иначе выйдет тот же накид…

– Не поняла…

– Постараюсь объяснить, если получится. Наше истинное послушание таково: для меня – Жанна, а для тебя – Боб, то есть Борис. Мы же с тобой как те самые лишние пять корзин.

– Нет, лишние пять корзин – это ты с Жанной и я с Борисом. А у нас с тобой получается ровнехонько десять корзин, как нам и велено свыше.

– Ты это постигла при возвращении из Ленинграда, в том дневном поезде?

– Да, – сказала она коротко, хотела что-то добавить и не стала ничего добавлять.

– В таком случае давай останемся друзьями, – сказал он так, как умел говорить, не придавая значения сказанному, и вдруг воскликнул: – Чудо психологизма! Толстой и Достоевский! Одно из свойств великой русской литературы – ее психологизм. Поэтому мы все такие психологи, что даже тошно делается. Ты не находишь?

– Не нахожу, – сказала Капитолина, лишь бы не соглашаться с ним, а находит она или не находит, было уже неважно.

Поддельный солитер

Сначала замышлялась одна свадьба, тихая, скромная, для узкого круга – человек на двадцать. И Герман Прохорович, любивший все делать основательно и заранее, за два с половиной месяца заказал приглашения, где каллиграфической прописью на глянце было бы выведено, что он и Капитолина ждут желанных гостей, чтобы отметить столь важное событие в их жизни.

По замыслу Морошкина, уголки приглашения должны быть украшены фигурками будд, что уже никем не запрещалось, и власти взирали на это безучастно, сами бесстрастные, как будды.

Словом, все шло как по писаному. Но затем вмешалась великая русская литература с ее психологическими изломами, каверзами и парадоксами. И явившийся совершенно некстати, со скандальной внезапностью, в нарушение приличий (как он любит являться) Достоевский все перевернул, перетряхнул, переиначил, вывернул наизнанку.

Как это могло произойти, причем так быстро, молниеносно, в такие кратчайшие сроки, – загадка. Тем более что происходило все скрыто, утаенно, за сценой. Не проговаривалось, а обозначалось намеками, недоговоренностями, умолчаниями, скупым пожатием рук, случайным признанием глаз…

И вот уже не Герман Прохорович и Капитолина, а он и Жанна теперь вместе, рядом, за одной партой, как некогда в школе, Капитолина же – там, вдалеке, за другой партой, рядом со своим бывшим врагом Бобом Сурковым, распускавшим о ней оскорбительные, грязные (грязнотца, по Достоевскому) слухи…

И выяснилось, что теперь уже намечаются две свадьбы и что невеста из одной свадебной команды переходит в другую, как если бы Ермолова играла сначала Сухово-Кобылина, а потом переключилась на Мольера.

Возникал вопрос, как быть с приглашениями. Неужели пустить весь тираж под нож, а затем отправить в корзину для мусора? И вот тут-то Герман Прохорович изыскал хитроумнейший ход конем, спасающий партию. Новые приглашения решили не печатать: к этому ходу полагается восклицательный знак. А то и два восклицательных знака, поэтому не грех и повторить: новые приглашения решили не печатать, а обойтись старыми, но только зачеркнуть старое и вписать новое имя невесты: вместо Капитолины – Жанна.

При этом зачеркнутая Капитолина ни в коей мере не уподобляется поддельному солитеру, который Кречинский у Сухово-Кобылина (Мольер на такое вряд ли способен) подсовывает ювелиру. Нет, она сияет всей своей подлинной красотой и первозданностью, поскольку искренне любит Боба, то есть Бориса, – так же, как и он ее. Если бы драгоценности обладали признаками рода (мужского или женского), можно было бы сказать, что они – два солитера в одной изнутри обитой красным бархатом шкатулке.

А Жанна, некогда тоже любившая Боба, проходит теперь по новому приглашению как законная жена Германа Прохоровича. Помимо того что она с ним счастлива, Жанна не желает мешать и счастью бывшего мужа. Поэтому развод Жанны с Бобом приобретает некий благородный, жертвенный смысл: она не столько устраняет Бобэоби со своего пути, сколько сама устраняется ради счастья мужа с его новой женой Капитолиной. Та же – после всех колкостей, щипков и шлепков Жанны, кои ей приходилось мученически терпеть, – становится ее самой близкой подругой.

И все это, не будучи выведенным каллиграфическим почерком на глянце, тем не менее прочитывалось теперь в приглашении – с теми же самыми фигурками молчаливых будд по уголкам.

Спору нет: гости, конечно, подивятся зачеркнутому, посудачат, обмениваясь недоуменными взглядами, но затем недоумение уляжется и они все поймут. Для них это будет повод для сентиментальных вздохов, для того, чтобы