Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

эзотерическом из всех романов, затратил немало усилий по выяснению природы времени и ничего не выяснил, поскольку на время распространяются такие буддийские категории, как шуньята и татхата – пустота и таковость.

Иными словами, время изначально пусто и при этом оно такое, какое оно есть. Больше о времени, пожалуй, ничего не скажешь. Отметки же сделать необходимо.

Вот и я беру свой красный карандаш, чтобы поставить рядом две даты: 1979-й и 1999-й год. В семьдесят девятом мы расстались, а в девяносто девятом снова встречаемся с нашими героями. Причем на календаре – тот же месяц июнь. Правда, куда более жаркий, чем тогда в Ленинграде (глобальное потепление точит климат, как червь дерево), но тоже с грозами, зарницами и белыми ночами…

Узелок

– Ночью было так душно! Я долго не могла заснуть, все ворочалась и мутузила подушку. Наверное, лицо у меня теперь помятое, – пожаловалась Жанна Игоревна, глядя на мужа с тем особенным выражением, которое показывало, что жара волнует ее меньше всего, а настоящие причины для волнения и беспокойства в совсем ином. – Как ты тут будешь без меня? – Она протянула над столом руку, чтобы коснуться руки мужа, но почему-то застыдилась этого жеста и взяла салфетку, хотя салфетка менее всего была ей нужна.

Тогда Герман Прохорович сам внушительно и покровительственно накрыл рукой ее руку.

– Ничего, все будет хорошо. Уверяю тебя. Мои болячки временные. Как говорит Капитолина, болезни приходят и уходят.

– Я постараюсь тебе позвонить, – сказала она, отвечая на его невысказанное, но угаданное ею желание.

– А тут и стараться не надо, – вдруг взбодрился он, оттого что жена освободила его от обязанности играть с нею в загадки. – Прямо из номера закажешь разговор, и тебя мигом соединят. А уж я буду тут, рядом с телефоном. Начеку, как говорится. В ожидании пришествия Будды Грядущего Майтреи.

Она согласно кивнула, словно Будда Майтрея был у них самым частым гостем и верным помощником, отвечавшим за все мелочи – даже за телефонные звонки.

– Да-да, а ты обещай мне, что будешь принимать лекарства.

– У-у-ум-м-м, они же на редкость пакостные, противные и горькие.

– Потерпишь. Зато они полезные. Но ты же не хочешь, чтобы вся польза досталась тебе, а горечь мне. – Она уговаривала его, как ребенка, огорчающего мать тем, что он отказывается пить рыбий жир.

– Обещаю тебе, что буду принимать лекарства точно по твоему списку и в той последовательности, как ты указала, – ответил он как хорошо выученный урок, не выпуская ее руки, которую Жанна Игоревна и не думала отнимать.

– Я не вправе тебе ничего указывать. Ты уже взрослый мальчик. – Она использовала слово, принятое в их лексиконе, как и некоторые другие слова, и имеющее лишь им одним доступный смысл. – Мне просто жаль, что ты приболел и тебя не будет на симпозиуме.

– Не сыпь мне соль на рану, – сказал он так, словно в ее руках и соль становилась целебным бальзамом. – Мне самому ужасно жалко. Все-таки конференция посвящена моему сыну Прохору, и будет вручаться медаль его имени. Я даже заранее знаю кому. Прежде всего этому филиппинцу с бугристым лицом, похожим на перезрелую грушу, и глазами голодного питона, который в прошлый раз меня обхаживал и ублажал, надеясь на мою протекцию. Затем французику, петушку Жерару, чью книгу о Прохоре я бы и открывать не стал, если бы не чувство долга и пресловутой международной солидарности. И разумеется, сухопарому американцу Винаверу, поддерживавшему бомбежки Югославии, отчего весь буддийский мир от него отвернулся, а он этого словно не замечает, ко всем лезет, особенно к русским: «Разрешите мне представить себя вам». Всем противно пожать ему руку, а еще противнее, когда он покровительственно похлопывает по спине. Но медаль ему все равно вручат, поскольку Америка у нас – Царица полей.

– Какая еще Царица полей?

– Ну, когда-то так называли американскую кукурузу… при Никите.

– Ах, оставь ты эту кукурузу! И Хрущева оставь! Лучше серьезнее относись к своему здоровью.

– Куда уж серьезнее! Налей мне, пожалуйста, кофе.

– И кофе много не пей. Тебе вредно.

– Хорошо, буду пить коньяк. Он полезный.

Жанна Игоревна уловила по оттенку его голоса, что этот коньяк на ее совести.

– Прости меня, я становлюсь занудой, невыносимой, как все жены, помешанные на здоровье своих мужей.

– Таких жен больше нет: ты – единственная.

– Единственная зануда. Прости, я больше так не буду. – Это было еще одно словечко из семейного лексикона.

– Прощаю, дорогая. – Он и вправду полез в буфет за коньяком.

Она не стала ему перечить. Только сказала – куда-то в сторону, отчего жалобные нотки голоса стали только слышнее:

– Милый, пощади меня. Мне завтра лететь.

Он отдернул руку от бутылки, словно ее спиралью опоясала молния, и замер, прислушиваясь к отзвукам дальнего грома.

– Теперь ты меня прости. – Герман Прохорович наотмашь захлопнул дверцу буфета. – Но хоть я и интеллигентное бревно… или многоуважаемый шкаф… Я тоже, тоже, тоже за тебя волнуюсь.

– Знаю, дорогой, и поэтому не обижаюсь. С тех пор как мы вместе, я вообще не способна на кого-то обидеться. А почему ты говоришь – тоже? С чего ты взял, что волнуюсь я? У меня нет для этого решительно никакого повода. Я зачитаю доклад о Панчасатике – Первом буддийском соборе – и вернусь сразу после доклада. Вернусь и буду тебя лечить всеми возможными средствами.

– Нет, я хочу, чтобы ты задержалась и еще немножко там побыла. В конце концов, ты очень устала, и не только от меня. Ведь это ты добилась, чтобы в алтаре ленинградского дацана установили новый бурхан Большого Будды Шакьямуни, изготовленный из папье-маше монгольскими мастерами и покрытый сусальным золотом…

– Теперь уже не ленинградского, а санкт-петербургского… вечно ты забываешь.

– Для меня Петербург все равно останется Ленинградом. Так вот, прости меня. Это ты добилась установки бурхана, как я сказал и могу повторить. Ты, ты, ты. А весь этот ужас, пережитый нами в 1998 году, когда дацан силой захватила эзотерическая группа из Калининграда, вселилась в него, стала проводить свои сатанинские ритуалы, а потом бесконечные суды, разбирательства… До сих пор все это еще не кончилось. Поэтому умоляю тебя: отдохни. Ради меня и нашего Будды Майтреи…

Жанна Игоревна хотела со всей убежденностью возразить, но все-таки заставила себя согласиться.

– Ну хорошо… если тебе так будет спокойнее. Но с одним условием. Обещай, что ты его выполнишь.

– Выполню любое твое условие, дорогая.

– Во-первых, чтобы ты не волновался. А во-вторых, ты знаешь, кто мне самый близкий человек… кроме тебя, разумеется.

– Знаю. Капитолина Вагнер.

– Позволь ей