Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

мышцей лица воспроизводил – что твой Смоктуновский. И было видно, какое это ему доставляет наслаждение – копировать с точностью до каждой ноты, до каждой интонации. Копировать и презирать так, как будто именно он написал:

– Я за войну, за интервенцию,

Царя, хотя и мертвеца.

Российскую интеллигенцию

Я презираю до конца.

– Да, Прохор это умел – презирать и копировать. У него дома был театр со сценой и декорациями – это в семь лет. Он даже пропускал школу, чтобы завершить постановку «Гамлета» и пригласить нас с матерью на спектакль, где второстепенные роли играли его дворовые приятели, отчаянные хулиганы и неслухи, послушные разве что режиссерской воле постановщика.

Анна Вадимовна приняла к сведению сказанное Морошкиным.

– Далее он точными мазками рисовал картину, как некий гимназист – будущий автор и этой, и многих других книг – присутствовал в гимназии на встрече с императором: «И вот я видел его в двух шагах. Он был очень некрасив. Очень. И оттого, что стар был, а главное – безмерно устал. Ведь надо было взойти по лестнице и пройтись по классам. Нижняя челюсть его немного опустилась, и я хорошо помню этот черный беззубый рот… Не то что зубов не было, но зубы были черные и “корешки”… Лицо худое, бледное, взгляд скорее строгий, никакого привета. “Я устал” – вот все выражение. Но ему нужно было “сделать честь гимназии”, не обидеть “министерство просвещения” – и он вошел и к нам».

– К этой усталости надо бы еще прибавить Сербское восстание, болгарскую резню, войну с Турцией. Прохор превосходно знал эпоху Александра Второго.

– Он, собственно, и прибавляет… все как вы говорите. Дальше же – снова Смоктуновский, выразительная мимика, владение каждой мышцей лица: «И вот вылезает Веруха Фигнер, Верка Засулич, еще какое-то дерьмо…»

– Мой сын таких слов не употреблял.

– Я тоже не употребляю, но это по книге (или перепечатке). К тому же упомянутые лица того заслуживают, хотя, возможно, характеристика им дана несколько упрощенная, не учитывающая, безусловно, свойственного им элемента жертвенности и героизма (чего не отымешь, того не отымешь), и Прохор это специально оговаривал. Для полноты картины же он добавлял: «…еще какое-то дерьмо, – “в косую сажень” Тригони, да “загнавший в стойло быка вилами” Желябов, еще это противное рыло (какая морда глупая) Рысаков и химик… как его. Кибальчич, “ученый”… Государь обращается к обществу: “Удержите их!” Общество “поросятится”. Акции и все. “Растите деточек”. “По 12 в год рожу”. Восторг разливается по обществу: “Пристрелят его, старого”».

– И никто не вмешался, – сказал вдруг Боб, хотя до этого казалось, что он не слушает и думает о чем-то совсем другом.

Все выразительно на него посмотрели.

– И тут снова Прохор – то ли от себя, то ли по книге: «Нет сомнения, никакого нет сомнения, что если бы общество топнуло на молодежь, сказав: “Мерзавцы! Как вы смеете”. Если бы общество в ответ потребовало драконовских мер против университетов, потребовало бы отнятия стипендий у студентов, сдачи в солдаты исключенных да выгнало десятка полтора профессоров “с тенденцией”, то Желябовы сели бы на тупой зад свой. Но и Соловьев, и Желябов, и вся эта сволочь знала “своих”»…

– Сволочь? – Морошкин вновь удивился присутствию подобного слова в лексиконе сына.

– Опять же по книжке, по книжке. «“Остановите же! Остановите!..” Выстрел Соловьева. ГОСУДАРЬ БЕЖАЛ. О единственный Государь, который бежал, потому что он боялся, потому что в него всаживали пули за пулею, пять пуль, – как в мишень. Как в деревянную мишень свинцовые пули. Ведь от которых больно. Больно ли, господа?»

– Ужасно… Ужасно то, что вы рассказываете. – Морошкин закрыл лицо руками. – Я знаю, что Прохор это переживал, не мог не переживать…

– Прохор? А его мать и ваша жена? Она же революционно-демократических убеждений…

– Не знаю. Не спрашивал.

– А я знаю, поскольку Прохор в разговоре как-то обмолвился, что его мать. Впрочем, вы слушайте. Извольте выслушать до конца: «Общество визжало. В сей счастливый момент оно рожало тройню. И отвечало: “Если в Государя, то, конечно, не больно. Больно только, если революционеру дадут по морде… то есть ударят в его благородное, героическое лицо. Общество поросятилось. А свинья, когда она рожает, ничего не чувствует от блаженства. Какой-то генерал выпорол какого-то студентишку в Шлиссербурге. Сейчас Вера Засулич: “Героический выстрел Шарлотты Кордэ”. Общество даже “роды” на минуту приостановило, до того обрадовалось. Если бы эта дуреха выстрелила в Соловьева? Если бы хоть одно создание в России нашлось, которое бы отомстило за унижение Государя пощечиной, выстрелом и плевком в лицо – Тригони, Желябову, кому-нибудь…»

– Не нашлось честного человека в России, – произнес Боб так, словно ему нетрудно было догадаться, какая фраза должна последовать в этом месте книги.

И все минуту смотрели на него, словно удивленные этим или, напротив, неспособные обнаружить в себе никакого удивления.

– Вот и Прохор сказал, что не нашлось, – уж не знаю, по книге или по своему разумению, но сказал так, словно для него это был гамлетовский вопрос: найдется честный человек в России или не найдется (если не найдется, то быть честным предстоит ему, хотя это и не совсем по-буддийски)? И только тогда подвел итог: «Застрелили (Екатерининский канал)».

В чародеи записали

Фотографию между тем пустили по кругу, передавая ее из рук в руки, как некий предмет, подлежащий тщательному досмотру. Рассматривали фотографию, однако, не слишком внимательно. Над всеми мрачной тучей нависал Морошкин, следивший за ее перемещением (как диспетчер следит по мигающим на схеме огонькам за движением важного поезда) и ждавший, когда ему вернут его сокровище, чтобы оное можно было поглубже упрятать в карман, на том успокоиться и больше не доставать, как бы об этом ни просили, ни ныли, ни клянчили.

К тому же подошла официантка, чтобы принять заказ, и каждый был вынужден хотя бы словечком с ней перемолвиться и под ее карандаш, уставленный истертым грифелем в блокнотик, что-нибудь выбрать из не слишком обильного меню.

Выбрать и при этом не ошибиться (не опростоволоситься), чтобы потом не завидовать выбору других, который при скудном меню всегда кажется более счастливым и удачным.

Поэтому на фотографию почти не смотрели, и она имела все шансы навсегда исчезнуть в глубоких, потаенных недрах морошкинского кармана, если бы Жанна, дольше других державшая перед глазами, заполошно не воскликнула:

– Он! – Она закрыла (закомпостировала) ладошкой рот, чтобы услышавшие ее возглас тотчас не отняли у нее фотографию и позволили ей хотя бы еще немного насладиться узнаванием на ней