Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Кого ты там узрела? – Соседи по столу потянулись за фотографией.

– Того библиотекаря… я рассказывала. В Казахстане. Посреди степи – читальня, и в ней – библиотекарь. Это он дал мне «Клару Милич» и «Дневник сатаны».

– Однако мой сын, кажется, никогда не был в Казахстане.

– Значит, был. – Жанна проштамповала его сомнение своей уверенностью.

– Возможно, он просто на кого-то похож…

– Нет, это именно он. Собственной, как говорится, персоной. Он меня тогда спас, потому что я ушла в степь, чтобы… Словом, дурочкой была – хотела удостовериться, что после смерти ничего нет, ни тьмы, ни света, а лишь серая мгла. Вернее, и мглы тоже нет.

– Как удостовериться?

– Умереть от укуса змеи – от несчастной любви, короче, чтобы меня занесло песком, надо мной образовался могильный курган и все такое. А тот библиотекарь (откуда он взялся?) чудом меня спас.

– И впрямь чудеса! Только не знаю, в решете, сковороде или печном горшке. – Герман Прохорович наконец спрятал фотографию с явным намерением, чтобы подобные чудеса больше не повторялись.

– Я бедовая, как все дурочки… Я все могу, особенно от любви. – Жанна опустила глаза и понизила голос до шепота (невнятного шепотка). – Змея ведь повсюду может ужалить – на то она и змея…

– Подождите, подождите. Я тоже узнала, – отозвалась из своего угла Капитолина, коей явно не понравились рассуждения Жанны о змеях. – Невероятно! – Она зажмурилась и снова открыла глаза, желая убедиться, что зрение ее не обманывает. – Это Александр, присланный из Швеции по письму отца. Он приезжал по поводу ткацких станков и некоторое время у нас жил. Мать ему стелила в сарае, на сеновале, чтобы он мог… разговаривать со звездами и змеями.

– Ах, опять эти змеи! – Морошкин не любил однообразия в рассказах, но Капитолину это не остановило: после высказываний Жанны ей слишком хотелось самой высказаться о змеях:

– Они гнездятся у нас под сараем, а он с ними разговаривал. Он и меня этому научил. Поэтому я змей не боюсь, хотя раньше очень боялась.

– Я где-то читала, что одна чудачка из какой-то притчи согласилась стать женой змея, чтобы спасти жизнь лягушки. Это случайно не ты? – спросила Жанна в отместку за то, что Капитолина лишила ее первенства по части змей.

– Может быть, и я, но для меня спасением стало другое.

– Конечно же, твой Эрмитаж, подруга…

– Да, теперь я понимаю, что без Эрмитажа я бы погибла. Я была к этому совсем близка, и тут Александр… вернее, Прохор…

– Но тот же со шкиперской бородкой, а мой Прохор без бороды… – Морошкин зачем-то потрогал собственную бородку с искорками седины.

– Все равно. Я узнала по глазам…

– И я тоже узнал… – подхватил Николай, словно у него был свой повод для такого же безошибочного узнавания. – Это мой таинственный спаситель… там, на чердаке… в тяжкую для меня минуту…

– Но этот ваш собеседник тоже выглядел не так, как мой сын. К тому же Прохор не имеет привычки лазать по чердакам. Его еще в детстве от этого отучили. Словом, у меня складывается впечатление, что мой сын кажется всем вам похожим на тех, с кем он не имеет решительно ничего общего. Ну а что скажет наш милейший Бобэоби?

– Прошу дать мне фотографию. Я тоже имею право взглянуть.

– Ах, простите… это моя оплошность. – Морошкин с сознанием долга, хотя и без особого желания, полез в карман.

– Ну возьмите, коли есть охота…

Боб подержал в руках фотографию и вернул без всякого выражения на лице, но зато с весьма выразительными словами:

– Это он мне проиграл в карты квартиру. Иначе я бы застрелился… из-за карточных долгов.

– Он тебя спас, как ту лягушку… – Жанна напомнила всем свой недавний рассказ, на ее взгляд заслуживавший большего внимания.

– Однако! – резюмировал Морошкин, подводя черту под всем сказанным. – В этом есть нечто загадочное и ошеломляющее. Каждый принимает моего сына за кого-то своего, как будто у Прохора не один, а множество обликов.

Капитолина не удивилась сказанному, поскольку у нее было что к нему добавить:

– Но ведь и вы обладаете способностью менять свой облик.

– Вот меня уже и в чародеи записали… – фыркнул Морошкин.

– Чародеи не чародеи, а некое фамильное сходство просматривается между вами и сыном, – сказал Боб, словно бы поднаторевший в различных видах фамильного сходства. – Я тоже это заметил: у меня глаз наметанный, и я по этой части не промах. А раз так, мы ждем от вас объяснений: кто же такой ваш сын?

По лицу Морошкина было заметно, что он затрудняется в выборе слова для единственно верного ответа.

– Кто такой мой сын… я, право же… я не совсем готов, чтобы ответить, – забубнил, замямлит Герман Прохорович.

– Нет уж, пожалуйста… извольте… – Как во время игры не позволяют уклониться от хода, Боб не позволил ему уклониться от ответа. – Раз уж мы все собрались, нам хотелось бы знать, кому мы обязаны нашим спасением, кто, так сказать, един во многих лицах… и вообще… олицетворяет собой высшую буддийскую добродетель. Помнится, на лекциях вы называли ее… парамитой, если не ошибаюсь.

– Что ж, если вы настаиваете… мой сын удостоен звания.

– Подвижника?..

– Святого?..

– Героя Советского Союза?.. – пошутил Боб, и на шутника зашикали, заметив тень неудовольствия на лице Морошкина, который тем не менее не унизился до упрека и сказал прежним спокойным голосом:

– Нет, нет, удостоен редкого для наших широт, для России звания – бодхисаттвы. Во всяком случае, так мне сказал Далай-лама Тензин Гьяцо, который был со мною, когда я развеивал прах сына над Финским заливом.

– Бодхисаттвы? А кто это?

– Герой Советского Союза, как сказано. – Только сейчас Герман Прохорович позволил себе устало и снисходительно улыбнуться.

– Ну пожалуйста… не сердитесь.

– Кто такой бодхисаттва? – стали умолять его все, и Морошкин сдался, хотя и поставил перед всеми одно условие:

– Хорошо, я расскажу, хотя кое-кто об этом уже знает. Расскажу, расскажу, – пообещал он дважды и готов был повторить в третий раз, – но не сейчас, а в поезде, иначе мы рискуем опоздать на вокзал, и тогда пропадут выданные нам билеты. – Герман Прохорович выделил голосом слова, внушая всем, что они имеют не только некий высший, запредельный и непостижимый, но и самый обычный, даже банальный смысл как проездные документы, обеспечивающие им возможность благополучно добраться до Москвы, не будучи оштрафованными и высаженными.

Все решилось в поезде

Поезд отправлялся в 16:10, с тем чтобы прибыть в Москву около полуночи. Все забросили вещи на полки и расселись