Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Нет, это не мечты. Он меня куда-то звал, подавал мне знак…

– …Как тень отца Гамлета в фильме со Смоктуновским. Смотрела?

– У нас в Одинцове этот фильм не показывали…

– Бедняжка. А я смотрела до середины – больше не смогла. Хотела выпить пива с шоколадкой, но это был последний сеанс и буфет уже закрыли. Такая жалость! Так что твой необыкновенный человек? – Жанну не смущало, что такое обыкновенное событие, как закрытие буфета, дало ей повод спросить о необыкновенном человеке. – Хотя бы на кого он был похож и вообще?..

– Что вообще?

– Ну, как себя вел? О чем-нибудь тебя спросил?

– Спросил, далеко ли Приморский проспект?

– А ты?

– Растерялась и ответила, что не знаю.

– Интересно, что ему там понадобилось, на Приморском проспекте.

– Храм! Там же находится буддийский храм! – взвыл Герман Прохорович, досадуя, что его сотрапезники не знают таких элементарных вещей.

– Вот видишь… – Жанна укоризненно посмотрела на Капитолину, приписывая подобное незнание лишь ей одной, а себя самое ставя немного выше. – Он хотел посетить, а может быть, тебя, дуреху, направить к этому храму. Ты бы сама, пожалуй, не дотумкала. Одинцово – оно и есть Одинцово.

– Да, наверное, меня…

– Вот тебе и знак. А на кого он был похож, твой необыкновенный?

– Немного – на Германа Прохоровича, во всяком случае, со спины.

– Премило. Значит, у Германа Прохоровича хотя бы со спины, как нас уверяют некоторые. – Жанна показывала особым оттенком голоса, что некоторые здесь присутствуют. – …Вид необыкновенного человека. Он тебе в мечтах не является? – покровительственно спросила Жанна и, не дождавшись от Капитолины ответа, воскликнула, углядев в дверях Боба: – А вот еще один… ну совершенно необыкновенный тип – мой благоверный супруг!

Не раз говорили с сыном

– А вот и я в сиреневом трико! Приветствую компанию дружанов, единоверцев и единомышленников! – Боб замысловатым, неизвестно что обозначающим жестом ладони, приставленной к уху, поприветствовал компанию издали, а затем раскланялся со всеми вблизи.

Глазки у него при этом были веселенькие.

– И этот успел поднабраться, – резюмировала Жанна с таким видом, с каким обычно подводила лишь самые печальные итоги поступков мужа. – Где это ты здесь нашел единоверцев, чукча?

Боб пустился в пространные рассуждения, поглядывая на Морошкина – единственного, кто был способен их оценить:

– Как же, как же! Если сансара – это у нас нирвана, а нирвана – не что иное, как сансара, то все мы единоверцы: можем с одинаковым успехом быть прокляты как грешники и причислены к лику святых.

– Вы не совсем верно понимаете тождество нирваны и сансары, студент Сурков. – В Морошкине проснулся экзаменатор.

– Прошу прощения, бывший студент…

– Ну бывший, бывший… – отмахнулся Герман Прохорович от этого уточнения, как от назойливой осы. – Все равно вы ничего не смыслите в том, о чем самонадеянно пытаетесь рассуждать.

– Самонадеянно и нагло, – добавила от себя Жанна, у которой были свои счеты с мужем.

– Что ж, может быть, и так. – Морошкин был склонен скорее согласиться с Жанной, что она тотчас причислила к своим заслугам.

– По вашему излюбленному выражению, у меня каша в голове. – Боб был согласен иметь в голове все что угодно, лишь бы это позволяло сказать приятное профессору. – Только неясно какая – овсяная, рисовая или перловая. Перловку-то я как-то не очень… – Он трезвел и поэтому слегка заговаривался.

– Перловку он, видите ли, не очень… – пробурчала Жанна. – Как будто я ему эту перловку каждый день варю, а он опрокидывает тарелки на стол и себе на голову.

Морошкин тем временем развивал свою случайно подвернувшуюся мысль, надеясь тем самым избавиться от других навязчиво преследовавших мыслей:

– Капитал ваших знаний пребывает лишь в самой начальной фазе накопления. Зато валютный капиталец, я полагаю, растет как на дрожжах… благодаря иностранцам, возле гостиниц-то, а?

– Это больше смахивает на политэкономию. – Сурков выразил недовольство, словно в суде его допрашивали по чужому, не имеющему к нему отношения делу.

– Для вас один черт, что политэкономия, что история религий, – хохотнул Морошкин и сам же почувствовал, что смех получился несколько неестественным, если не сказать – фальшивым. – Все равно вы ни в зуб ногой.

Он взялся за щеку, словно у него самого болел зуб.

– Поправьте меня, учитель, – храбро вызвался Боб.

– Поправить? Вы просите меня высказаться? Это долгий разговор…

– А мы никуда не торопимся, – сказала за всех Жанна и любезно улыбнулась Капитолине.

– Что ж, я все-таки попытаюсь вкратце… – Морошкину было все равно, о чем говорить, лишь бы говорить и не молчать. – Указанное тождество нирваны и сансары вызвано признаваемым в буддизме Большой колесницы единством Относительной истины и Истины высшего смысла. Считается, что постичь Высшую истину, минуя Относительную, невозможно так же, как натянуть носки после ботинок или надеть пиджак поверх шубы. А что же такое Относительная истина? Прежде всего быт, простые каждодневные занятия: принести воды из колодца, наколоть щепки для самовара, подмести террасу, куда ветром в открытое окно занесло опавшие листья.

– Если вы в данный момент живете на даче или где-нибудь в Одинцове… – Жанна вновь улыбнулась Капитолине, но ее любезность стала слегка ядовитой.

Морошкин оставил без внимания ее реплику.

– Мы не раз говорили об этом с сыном – он это хорошо понимал… М-да… Можно из колодца нести поскрипывающее ведро, в котором вместе с водой раскачиваются солнечные обручи и слепят глаза…

– Как поэтично, – шепнула Жанна, чтобы ее слышали все, кроме Морошкина, который единственный из всех мог оценить сказанное.

Морошкин тем временем продолжал:

– Можно выметать из террасы вскоробившиеся сухие листья, колоть щепки для самовара и вдруг… нечто непостижимое: на вас снизошло просветление, вы постигли нирвану.

Морошкин откинулся на стуле, картинно опустошенный своим рассказом. Все надолго замолчали, после чего Капитолина произнесла вслух, но при этом как бы про себя:

– Зачем вы нам это рассказываете! Мы же такие глупые…

– За других не говори. Говори за себя, – внушительно – сквозь зубы – прошипела Жанна.

– Кто-нибудь испытывал нечто подобное? Кто-нибудь меня понимает? – спросил Герман Прохорович, обводя безнадежным взглядом компанию за столом.

Никто из сидящих не решился ответить, но в это время за спиной у Германа Прохоровича послышались мягкие, замшевые, вкрадчивые шаги, мелькнула тень и появилась, словно соткавшись из воздуха, новая гостья.

Появилась в душистом белом облаке, медленно оседавшем после того, как она тронула лицо напудренной ваткой.

– Я испытывала. Я понимаю.

Вращающий Колесо

Николай почувствовал себя обязанным неким образом разрешить возникшее недоумение.

– Позвольте вам, как это говорится. – Он кашлянул себе в кулак – прочистил горло. Николай плохо говорил сам