Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

в креслах лицом друг к другу. Жанне пришлось ехать спиной по ходу движения, чего она очень не любила (у нее кружилась голова). И она озаботилась тем, кого бы попросить поменяться с ней местами. Выбрала Капитолину (как выбирают мишень для стрельбы), втайне надеясь, что та ей откажет и ее можно будет в этом проникновенно упрекнуть или даже на нее фыркнуть и обидеться, а обижаться и надолго запоминать свои обиды (чтобы при случае за них отомстить) Жанна считала удовольствием высшего порядка.

Но Капитолина охотно с ней поменялась, и Жанна, устыдившись, сказала себе после этого: «Какая же я дрянь!» И почему-то это принесло ей еще большее (хотя, казалось бы, куда уж больше-то) удовольствие – этак смакуя, назвать себя дрянью.

Впрочем, все это мелочи, поскольку в поезде решилось нечто гораздо более существенное. Решилось главное, за что повествователь может поручиться, хотя никаких видимых признаков этого, с позволения сказать, свершения, у него нет. Да и сам он может лишь догадываться, что это главное из себя представляет – круглое оно или квадратное, длинное или короткое, большое или маленькое.

Единственное, что он способен сказать по этому поводу: судьба. Сказать, памятуя о том, что на судьбу любят ссылаться все без исключения, если им не дано уразуметь нечто более определенное и конкретное.

Но главное – пусть даже в виде Эсхиловой или Софокловой судьбы – все же маячило за спинками кресел пассажиров, возвращающихся дневным поездом в Москву, – маячило, зыбилось, мерцало, посверкивало. За это повествователь ручается.

А так все шло как обычно: разговаривали, шутили, балагурили, смеялись. Правда, Морошкин в этом веселье участия не принимал и даже был несколько раздосадован и рассержен тем, что совсем недавно все просили, умоляли, настаивали, а тут, по легкомыслию своему, взяли и напрочь забыли.

О чем просили? Ну, капитально… (по любимому выражению Достоевского) или натурально. (как обожает выразиться Булгаков) просили поведать им о бодхисаттве. Всем своим видом изображали, что им это очень интересно (очень, знаете ли, оч-чень!). А тут, когда дело дошло и подходящий момент наступил, пустились в пустопорожние разговоры, тары-бары, улыбочки, смешочки.

Наконец Капитолина первой опомнилась и всех приструнила:

– Тихо! Замолчите! – И на ее лице, обращенном к Морошкину, появилось просительное, умоляющее выражение. – Герман Прохорович, пожалуйста… Все ждут.

«А ведь была бы хорошей женой», – почему-то подумалось Морошкину, но он вспомнил витавшие вокруг Капитолины слухи, помрачнел, поугрюмел и почувствовал, что мучительно страдает.

Страдает и из-за мерзких слухов, и из-за той коробочки, в которой хранился пепел сына, и он так неловко – неуклюже – пытался вытряхнуть его над Финским заливом. Страдает и – вопреки Третьей благородной истине – не верит при этом, что от страданий можно избавиться.

Морошкин испугался отсутствию веры. Испугался, оробел, растерялся и торопливо стал всем рассказывать о чем-то, лишь бы избавиться от этой одолевшей его мрачности и угрюмости, немного взбодрить себя, встряхнуть, растормошить, развеселить – рассказывать, как с кафедры студентам, словно на автопилоте, особо не вникая в содержание, что бодхисаттва достиг просветления (отсюда само это слово – тот, чья сущность просветление) и мог бы уйти в нирвану.

Но, движимый чувством величайшего сострадания к людям (махакаруна), остается с ними, жалкими людишками, чтобы помочь им избавиться от страдания (духкха) и вести путем спасения – пусть даже этот путь вымощен черепами заблудших, упорствующих (моха) в незнании Четырех благородных истин.

Но по ходу этого привычного для него, обкатанного за множество лекций рассказа Герман Прохорович вдруг во все по-новому вник, замер и… преобразился. Просветлел, просиял. Почувствовал потребность повторить сказанное с совсем другим оттенком голоса, выражением – жжением (даже жженой пробкой запахло) раскрасневшегося лица – и добавить к сказанному нечто открывшееся ему сейчас, в этом поезде:

– Поэтому бодхисаттва – здесь, рядом, среди нас. Он выметает облетевшие листья с террасы, колет щепки для самовара, ходит за водой, вращает скрипящий, растрескавшийся ворот колодца, достает гремящее цепью наполненное ведро. Он одет как мы. Он во всем такой же. Надо только присмотреться, и… вот он… крепко держит меня за руку и ведет. Ведет по осыпающемуся краю обрыва, и я хоть и скольжу на размокшей глине, теряю равновесие, хватаю руками воздух, но – о чудо! – не падаю. И тиски – раскаленные клещи страдания разжимаются, меня отпускают. И дорога, мощенная черепами заблудших, превращается в путь праведных, устланный прекрасными, благоухающими розами…

Часть третья

Глава седьмая

Убывает

Прошло двадцать лет, как принято говорить в таких случаях искушенным в своем ремесле повествователям и романистам.

Принято, дабы обозначить течение времени от одной отметки до другой – как в детстве, когда им замеряли рост. При этом красным карандашом помечали на дверном косяке, сколько сантиметров они прибавили за год, и проставляли дату, испытывая при этом тщеславное удовлетворение всех родителей, вызванное тем, что их чадо благодаря неусыпным родительским заботам растет – вздымается, словно тесто в опаре.

Но то было детство. А сейчас оный поседевший, с кожей лица, украшенной глубокими бороздами (морщинами), словно дубовая кора, романист давно перестал прибавлять, а, наоборот, медленно, но верно убывает. Убывает, как это ни печально, за пределы земных горизонтов (египтяне изображали это как плавание на серебряной ладье в загробный мир Дуат).

И вот он-то, дописывающий роман, сам если не меряет рост своим героям по вертикали дверного косяка, то пытается уследить за горизонтальными переменами в их жизни. Иными словами, переменами, вызванными течением времени.

Пытается (на то он и романист-повествователь), памятуя о том, что у каждого на линии горизонта маячит кладбищенский холм или каменная площадка для кремации, используемая в странах с жарким климатом, хотя, собственно, не в климате дело, а, скорее, в традициях и обычаях предков, некогда решивших не осквернять землю мертвыми костями.

И здесь тоже свои отметки. Как же, как же без отметок – не обойтись! Романисту надобно хоть тем же красным карандашом обозначить, когда он расстался со своими героями, напрочь забыл о них и когда снова встретился. Это же и есть течение времени, хотя оно, собственно, никуда не течет (простим человечеству эту метафору, родившуюся в горячке юных лет) и его гораздо сподручнее сравнить с листьями календулы или – по созвучию – листками отрывного календаря.

Хотя справедливости ради заметим, что оный календарь ничего общего с календулой не имеет, но ведь и время не похоже ни на что нас окружающее. Некогда Набоков в своей «Аде», самом обманном и