Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Мол, Егор Розамунде не чета? Ха-ха! Но не Прохором же называть… были бы в семье одни Прохоры и Прохоровичи. Куда от них деваться! К тому же по звучанию Егор и Прохор чем-то близки.

– Я с тобой согласна, – сказала Жанна Игоревна так, как всегда говорила, когда с кем-то не соглашалась. – Прохор должен быть один. Я имею в виду твоего сына Прохора. Ты не допускаешь мысли, что наш сын может быть его повторением, как бы он к этому ни стремился, как бы ни поклонялся твоему Прохору.

– Это сложный вопрос…

– В чем же его сложность?

– Не люблю этого слова, но это вопрос духовный.

– И что же?

– Такие вопросы решаются там. – Герман Прохорович возвел очи горе. – Наитием свыше, и наше вмешательство может лишь испортить дело. Ты понимаешь это не хуже меня.

– Дорогой, я все понимаю. Но мальчишка рвется. Дядя Прохор для Егора идеал.

– Не дядя, а старший брат. Прохор ему старший единокровный брат.

– Но он из благоговения не решается называть его братом. Для него это слишком фамильярно.

– Ну, не знаю, не знаю…

– А ты знаешь, что?.. – хотела спросить Жанна Игоревна, но запнулась, наткнувшись на невидимое препятствие.

Оттолкнувшись от подлокотников кресла, где сидел муж, она резко выпрямилась и отвернулась к окну, словно там что-то мелькнуло и привлекло ее внимание.

– Что? Что? Говори… – Он не любил, когда заговаривали о чем-то и тотчас замолкали.

– Одним словом…

– Можно двумя, тремя, десятью словами…

Жанна Игоревна не позволила себя сбить и с убежденностью повторила низким голосом:

– Одним словом, Егору откуда-то стало известно, что Прохор не был женат, хотя у него была любовь.

Герман Прохорович откинулся на спинку кресла, свесил руки с подлокотников и произнес поскучневшим голосом:

– Не откуда-то, а это я ему об этом сказал.

– Зачем?

– Такой уж у нас вышел разговор.

– Почему же я об этом не знаю? – Она все еще стояла лицом к окну.

Он зевнул от нехватки воздуха и недобрал для глубокого зевка.

– Не было случая тебе об этом сказать, поскольку у нас с тобой не было и такого разговора. Наверное, мы слишком заняты самими собой.

– Ладно. У Прохора была любовь. К кому?

– Это осталось тайной. Но какой-то женщине он писал письма.

– Кто же эта женщина?

– Неведомо, дорогая. Неведомо. Сведениями на этот счет я не располагаю. Можно лишь догадываться по разбросанным в его бумагах намекам, что на вид она была божественно прекрасна, тиха и кротка, словно Богородица. Но по глубинной своей сути – порочна и распутна, как уличная девка.

– Вот откуда «Дневник сатаны»… – Жанна Игоревна наконец отвернулась от окна. – Тот самый «Дневник», который он дал мне прочесть вместе с «Кларой Милич».

– Прохор говорил, что если бы не Леонид Андреев, то он бы сам написал «Дневник сатаны». И в отличие от Андреева сумел бы не оборвать его на середине, а закончить и довести до точки.

– Не сомневаюсь. И все-таки кто она? В России подобных женщин нет. Может, стоит поискать среди обитателей ада или голодных духов?

При упоминании о голодных духах Герман Прохорович смутился.

– Ну, не напоминай, не напоминай… – Он со стыдом закрыл лицо ладонями.

– О том, что ты напророчил нам с Бобэоби участь голодных духов?

– Сболтнул по глупости.

– А та цыганка в поезде? Она мне скорую смерть нагадала.

– Пусть сама ею и умоется.

– Цыганки не ошибаются.

– Соврала, соврала. Смерти вообще нет, а есть… любовь. – Герман Прохорович растрогался от этих слов, даже стыдливо прослезился, щека у него задрожала, и рот в уголках губ, скрытых бородкой, свело едва заметной судорогой. Он с удивлением подумал: как же это вышло, что он, когда-то явно недолюбливавший ту, прежнюю Жанну, испытывавший к ней явную неприязнь, теперь так суеверно (по-тютчевски) любит ее и так боится потерять. Ему захотелось все это высказать, выговориться, выплакаться перед ней, но он вспомнил, что уже много раз высказывал, вернее, пытался высказать и все получалось смазанно, скомканно, неудачно. Поэтому сейчас, накануне прощания, он и пытаться не стал, а решил отложить до ее возвращения. А сам лишь сказал самому себе: наверное, судьба, будь она неладна. Обращаясь же к жене, произнес: – Да, вместо смерти – любовь. Ты же «Клару Милич» читала.

С накидом

– Приветствую тебя, Дитя Капитолия! Ну, как проводили Жанну Игоревну? – спросил на следующее утро Герман Прохорович, нараспашку раскрывая дверь перед Капитолиной Вагнер, которой даже не пришлось звонить, поскольку он заранее поджидал ее, похаживал, потирал руки и посматривал во все окна. Он по-прежнему называл Капитолину этим привычным именем (без отчества), добавляя к нему уменьшительное Капа и шутливое прозвище Дитя Капитолия. Хотя она давно уже была Капитолиной Алексеевной, похоронившей отца (его надгробье, по замыслу кладбищенского умельца, напоминало ткацкий станок), женой горячо любимого мужа Боба… пардон, Бориса, матерью двоих ангелочков, мальчика и девочки, родившихся чуть позже детей Морошкиных.

Впрочем, года Капитолину странно омолодили, прибавили синевы широко раскрытым глазам, подсушили, вогнали в худобу; вместо того чтобы располнеть, она вся подобралась, вытянулась, стала длиннорукой и похожей на монашку, но у этой диковинной монашки были свои псалмы и молитвы – буддийские…

По-отечески поцеловав Капитолину, он с нетерпением оглядывал ее как носительницу столь драгоценных для него (чаемых им) сведений о том, как жену провожали в аэропорту. Все ли было по чину? Ничего ль не упустили? Однако эти сведения еще надо из нее извлечь с помощью верно поставленных вопросов, поскольку Капа имеет привычку отвечать на вопросы по своему случайному выбору, а больше отмалчиваться, забывая о них по созерцательному свойству своей натуры, словно все ясно само собой и без ее ответов.

Вот и сейчас она словно не расслышала его вопрос и заговорила о своем – заговорила то ли с ним, то ли сама с собой:

– С утра-то уже душно. Томит. Наверное, к грозе. Вот хорошо бы. Грибы теперь пойдут. Дети будут счастливы.

– Я тебя не про грибы, а про самолет спрашиваю.

– А что самолет?

– Взлетел?

– Куда он денется! Конечно, взлетел.

– Все благополучно?

– А что тебя беспокоит? – Она прямо на него взглянула откуда-то из самой синевы своих глаз.

– Ну, мало ли… задержка рейса, что-нибудь непредвиденное… поступил звонок, будто террористы бомбу подложили, – хмыкнул он и тотчас пожалел, зачем приплел эту бомбу.

– Бомбу? – искренне удивилась Капитолина его отчаянным выкрутасам. – Нет, милый мой, тебя беспокоит не бомба, а знаки… – Она голосом изобразила курсив, выделяющий это слово.

– Какие еще знаки? – Он нахмурился.

– Тайные, разумеется, – небрежно сказала Капитолина, словно всякие там тайны