Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

вспомнить о непредсказуемости жизни и иронии судьбы. При этом они должны будут оценить, с каким изяществом и утонченным юмором преподнес им сей сюрприз Морошкин, коему нечего стыдиться и нечего скрывать, ведь он не закладывал поддельный солитер, а во всем повиновался своему искреннему – неподдельному – чувству.

Так и поступили.

Разослали гостям старые приглашения с зачеркнутыми и вписанными именами. Герман Прохорович сам опустил их в почтовый ящик и с сознанием исполненного долга вернулся домой. Жанна (они уже жили вместе) забросила ему руки на плечи и поцеловала долгим поцелуем. После этого был ужин со свечами, красным вином и приподнятым настроением – приподнятым, как дозорный на мачте, обозревающий в бинокль горизонт, где уже маячит желанный призрак родного берега.

Однако ночью их взяло сомнение. Герман Прохорович встал, нашарил ночные туфли с загнутыми турецкими носами, зачем-то надел очки (одна дужка все никак не цеплялась за ухо) и ушел бирюком в другую комнату. Он стал накручивать расшатанный диск старого телефона, звонить Капитолине и с ней объясняться.

Спрашивается, что там было объясняться, если все тысячу раз объяснено, обговорено, решено, улажено и уложено.

Уложено рядком, как серебряные ложки в коробке, кои им наверняка подарят на свадьбу.

Но вот, оказывается, одна ложка немного не в ряд, не уложилась, не подогнана, и он долго ее вертел, подгонял, укладывал поровнее в ложбинку… И Капитолина тоже подравнивала, поправляла… Так они проговорили чуть ли не два часа и все не могли наговориться.

А Жанна в это время – сама не своя, – накрывшись пуховым одеялом, дрожала, скулила, тряслась мелкой дрожью. Не оттого, что замерзла, а оттого, что ей вдруг стало жаль расставаться с Бобом, и она долго плакала в подушку.

Когда Морошкин вернулся из другой комнаты, аккуратно поставил рядом с ее туфельками свои загнутые турецкие носы и взбил подушку, собираясь лечь, она выдернула ее из-под него, потому что он в темноте не разглядел и перепутал подушки. «Это моя!» – рявкнула она, на что он ответил: «Ну, и бери, ради бога».

Вот тогда они поссорились и – единственный раз за все время – разругались. Наговорили друг дружке всякого, вздорного, глупого, ненужного и несправедливого…

Но затем помирились, зашлись друг к дружке нежностью, сплелись в объятьях и, оба зацелованные, опустошенные страстью, с изнеможением откинулись на подушки.

Звонки записаны

К возвращению жены Герман Прохорович приготовил… как он припевал (примурлыкивал) на манер частушки, «не винегрет и не омлет, а целый праздничный обед».

Не сам, конечно, – не следует все лавры приписывать ему, а с помощью прямой и сухопарой Марии-Антуанетты (имя, совершенно неподходящее для домработницы и придуманное им вместо Марии Антоновны). Но генератором кулинарных идей был он. А из идей рождались августейшие указы, по неисполнимости своей ужимавшиеся до указаний, а уж те превращались в предписания и инструкции.

Их Мария-Антуанетта выполняла, насколько могла и насколько позволяли имевшиеся ресурсы, поскольку ради каждого нового предписания бежать на рынок (хозяин дома был сторонником рыночной экономики под строгим государственным, то есть его собственным, контролем) она решительно отказывалась: «Я вам не ткацкий челнок, чтобы сновать туда-сюда».

Таким образом, она довольствовалась скромной ролью хотя и строптивой, но все же исполнительницы, а уж Герман Прохорович, как автор, разворачивал веером павлиний хвост – разворачивал, красовался и любовался сам собой.

Была у него и публика для восторгов и аплодисментов. В этой роли прежде всего выступала Капитолина Вагнер (по мужу теперь Суркова), но Герман Прохорович позванивал и другим, чтобы с гордостью сообщить, какая будет закуска, какой протертый суп с клецками (дань предписанной врачами диете) и какой изысканный десерт – клубничное желе с вишневым соком.

Особый акцент он делал на двух горячих блюдах. При этом оставалось до конца неясным, намерен ли Герман Прохорович предоставить эти блюда жене на выбор или втайне замыслил погубить ее, заставив одолеть – затолкать себе в рот – оба.

К прибытию жены стол был уже накрыт; в горшочках дымилось, на сковороде скворчало. Запахи разносились по всей квартире. Жанна Игоревна, войдя с чемоданами (набитыми книгами, естественно, – чем же еще!), так и упала в объятья мужа. Упала от усталости, от изнеможения, скопившихся за две недели, и блаженного чувства, что наконец оказалась дома.

Муж позволил ей лишь переодеться и сразу усадил за стол.

– Дорогой, дай хотя бы немного отдохнуть, дух перевести, – возроптала она.

– За столом и отдохнешь, – ответил муж, чье авторское чувство как творца обеда не допускало никаких затяжек и промедлений.

Однако за столом сразу вкусить желанного отдыха Жанне Игоревне не удалось, поскольку Герман Прохорович учинил дознание.

– Должен заметить, – сказал он, открывая бутылку красного вина и кроша на скатерть сургуч от пробки, – что ты мне не так уж часто звонила…

– Побойся бога, я звонила тебе каждый день, – возмутилась жена.

– У меня все звонки записаны. Вот, пожалуйста. – Он извлек из кармана любимой малиновой куртки с бранденбурами маленький блокнотик. – Один четверг ты пропустила… субботу пропустила… понедельник…

– Милый, ну прости, прости… Программа была такой насыщенной, что, возвращаясь поздним вечером в гостиницу, я сразу падала и засыпала.

– А в среду?

– В среду я до полуночи черкала доклад, потому что он мне решительно разонравился.

– А я, как солдат на часах, ходил вокруг телефона и страдал.

– Солдат на часах не страдает.

– Солдат не страдает, а я страдал.

– Ну что мне – в знак покаяния встать перед тобой на колени? Ты лекарство принимал? – Жанна Прохоровна намекала, что у нее тоже есть повод поинтересоваться, как он себя без нее вел.

– Принимал. – Он готов был предоставить полную отчетность. – Я все свои обещания выполнил.

– А Капитолина была? – Она пыталась увести разговор в сторону.

– Была.

– Поговорили?

– Поговорили, – ответил он ее же словом, не желая выходить за очерченные им пределы, что было сочтено за выражение недовольства и обиды.

– Ну вот, опять упреки…

И тут Герман Прохорович просиял оттого, что вдруг нахлынула радость, казалось бы, беспричинная, но, конечно же, имевшая под собой причину. И ему под настроение пришла на ум еще одна частушка:

– Ах, избавьте нас, упреки,

От досады и мороки!

Как я рад поймать жену,

Словно рыбу на блесну.

На это Жанна Игоревна, удовлетворенная, фыркнула, мотнула головой, пошевелила губами, подбирая рифму, и не преминула ответить:

– Милый мой, ты без жены

Как объелся белены.

И оба рассмеялись.

Исчерпывающее объяснение

После того