Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

(был никуда не годный оратор), а уж то, что и как говорится другими, мог пересказать лишь сбивчиво и с запинкой. – Позвольте представить вам Анну Вадимовну, известную в буддийских кругах Ленинграда, создательницу кружка изучающих Дхарму и при этом близкого друга Сергея Есенина. – Он приподнялся со стула, обозначая попытку встать и уступить свой стул гостье – после столь лестных слов о ней.

– Буддийские круги расходятся по водам Невы… – вполголоса произнес Морошкин, но его реплику не оценили, и она осталась без внимания.

– Ну, какой там друг… просто я видела Сергея Александровича в тот страшный день, – пояснила Анна Вадимовна, позволяя себе немного кокетства, впрочем немного грустного, – в знак того, что теперь все самое страшное позади.

– Видели, поскольку молоденькой девушкой убирались в номерах «Англетера», – добавил Николай весьма существенную, на его взгляд, но несколько смутившую гостью подробность.

– Эту деталь можно было бы опустить. Теперь она никому не интересна, – сказала гостья, допуская лишь один интерес – к самой себе, раз уж она снизошла до того, чтобы здесь появиться. – Я, собственно, пришла с одной-единственной целью. Мой молодой друг, – она задержала внушительный взгляд на Николае, – рассказал мне о вас. Раз уж по Неве расходятся буддийские круги, как было сейчас замечено, я бы хотела высказать одну мысль. Надеюсь, меня правильно поймут. Мы встретились не случайно. Мы все с вами связаны.

– Каким же образом? – позволил себе поинтересоваться Морошкин.

– Кажется, это вы читаете лекции по буддизму? – в свою очередь спросила Анна Вадимовна.

– Да, ваш покорный слуга.

– В таком случае вам, конечно, известно о существовании в буддийской доктрине закона пратитья-самутпада, взаимозависимого существования.

– Ну разумеется, – заверил Герман Прохорович. – Раз есть это, то, значит, есть и то. А если нет этого, то, с вашего позволения, и того тоже нет. Мое отражение возникает только тогда, когда я стою перед зеркалом и в ванной горит свет. Если же я вышел из ванной или свет в ней погашен, то и отражение исчезло. Одиночество, на которое многие жалуются, – это иллюзия. Вне взаимосвязи одного с другим ничего не существует. Иными словами, у явлений нет ни порождающих их причин, ни следствий, а есть лишь условия их возникновения, развития и существования.

– Браво, браво. – Анна Вадимовна снизошла до похвалы. – Вас можно поздравить. Вы исчерпывающе объяснили самую суть пратитья самутпада. Важна не причина, которой, собственно, и нет, а условие. Для вас таким условием стал ночной поезд. У вас не было причин встречаться, и у вашей встречи не будет следствия. Вы прибыли ниоткуда и уходите в никуда. Но в дневном поезде для вас все решится. Ведь вы возвращаетесь в Москву дневным поездом, как мне сказали?

– Да, я уже взял для всех билеты. – Морошкин не стал доставать обратные билеты, но заверил всех жестом, что они у него в кармане.

– В этом вся загадка. Даже тайна, если угодно. Меж вами что-то должно случиться. Зерно прорастет, если для этого будут условия.

– Мой сын говорил мне нечто подобное.

– Ваш сын?

– Я рассказывал, – напомнил Николай, прикладывая ко рту ладонь и стараясь, чтобы его слышала лишь Анна Вадимовна. – У Германа Прохоровича недавно умер сын.

– А как зовут вашего сына?

Морошкин назвал имя.

У вас есть с собой его фотография?

– Разумеется, есть.

– Мне кажется, что я близка к разгадке. Ваш сын связан с нами по закону пратитья-самутпада. Вместе с ним нас семеро, и он – главное звено нашей цепочки. Можно взглянуть? – попросила она, когда Герман Прохорович бережно достал фотографию, не решаясь выпустить ее из рук. Едва лишь взглянув на нее, Анна Вадимовна воскликнула: – Ах, это он! Прохор!

– Вы знали моего сына?!

– Не просто знала, а… грезила им наяву. Я так часто мысленно повторяла его имя, что иногда… У меня при заполнении каких-нибудь бланков спрашивают: «Как ваше отчество?» – а я, будто сомнамбула, отвечаю: «Прох… Прохоровна».

– Как вы с ним познакомились? Где?

– Первого марта, на Екатерининском канале, где революционеры убили царя-освободителя.

– Простите, из ваших слов непонятно: мой сын сочувствовал революционерам или царю?

– А вы разве не знаете?

– В семье у нас было не принято обсуждать такие темы. К тому же мать Прохора придерживалась революционнодемократических убеждений.

– Сочувствовал Александру, конечно. Царя он называл чакравартином, «Вращающим Колесо», возвращающим мир от хаоса к порядку. А революционеров считал бесами, одержимыми болезненным прожектерством, жаждой все менять, манией реформирования.

– А при чем здесь буддизм? – спросила Жанна с недоумением, часто успешно заменявшим ей ум.

– А при том, что это есть первый признак рабства у сансары. Одержимый подобной манией стремится реформировать все, кроме самого себя. А надо наоборот. Иными словами, с себя-то и начинать – тогда и все остальное преобразуется.

– Умоляю, расскажите… о вашей встрече… умоляю, – попросил Морошкин, и все в выжидательном молчании поддержали его просьбу.

Рассказ Анны Вадимовны

– Позвольте мне не отвлекаться на мелочи, не описывать погоду (первого марта в Ленинграде погода часто бывает скверная), а сразу приступить к главному.

– Опытные рассказчики так и поступают. Погоду мы в воображении как-нибудь дорисуем, – сказал Морошкин, памятуя о том, что лучший комплимент – это лесть.

Но Анна Вадимовна не млела и не таяла перед лестью – держалась по-спартански.

– Сбавьте мне с десяток годков, и я охотно отдам за это весь мой опыт. Итак, самое главное (раз уж годков мне не сбавляют, а то бы я пустилась соловьем высвистывать всякие мелочи). Там, на Екатерининском канале, он держал в руках книгу, старую, потрепанную, дореволюционную, какого автора – не ведаю. Лишь ухватила взглядом, что с бородкой и в очечках, скорее аптекарских, чем профессорских, – словом, вид мизерабельный, захудалый, затрапезный. И по этой книге (или это была перепечатка) Прохор говорил – то ли своими словами, то ли книжными.

– Что говорил?

– Дословно я не помню, но смысл таков, что с семидесятых и восьмидесятых годов прошлого века преступник и убийца есть «герой» русского общества. Эту фразу я все же запомнила, как и следующую – о том, как травили великого государя, освободителя крестьян, чакравартина, устроителя космоса, за то, что он… ну, как бы это сказать… не дошел до высоты мысли Чернышевского и в реформах сообразовался с нуждами России, а не с мыслями того же Чернышевского, идола тогдашней интеллигенции. И от низу до верху, кроме крестьян и купцов, кроме попов, Россия вся кричала, визжала, хихикала: «Травите! Травите! Больнее! Больнее! Окружите его плотным кольцом, чтобы не мог вырваться, – и задавите». Этот поросячий визг Прохор великолепно, по-актерски, с выразительной мимикой, владением каждой