Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Мы только вчера говорили, и вот, пожалуйста: Далай-лама, в сущности, прислал официальное приглашение нашему Николаю. Осталось только вписать его имя. Что это, по-твоему? Совпадение?

– Не будь столь наивен. Не забывай, что Тензин Гьяцо обладает способностью читать чужие мысли и одновременно присутствовать в разных точках пространства. Значит, он только что был здесь.

– Ты полагаешь?

– А тут и полагать нечего. Это очевидный факт. Иного объяснения я не нахожу.

– Как же мне поступить?

– Скорее напиши ему, хотя я думаю, что и без письма твое сообщение уже получено. Жди еще одного звонка из МИДа.

Действительно, к вечеру вновь позвонили со Смоленской площади и сказали, что Далай-лама ходатайствует за некоего Николая Добролюбова и приглашает его посетить сначала Индию, а затем – после соответствующих переговоров – и Тибет. Спросили Германа Прохоровича, что он может сказать об этом Николае. Морошкин заверил, что давно его знает, и дал Николаю блестящую характеристику.

– Чем он сейчас занимается? – спросили его для заполнения анкеты. – Случалось ли ему бывать за границей? Есть ли у него там родственники?

Герман Прохорович решил не врать и сказал все как есть:

– За границей не был. Родственников там не имеет. Занимается тем, что изучает буддизм в эзотерических формах, убирает за коровами и возит навоз на ферме.

– Навоз? Как прикажете к этому отнестись? Как к шутке?

– Как к шутке гения, – нашелся Морошкин, не пускаясь в долгие объяснения.

– Кто же в данном случае гений? Вы?

– Что вы, что вы! – Он скромно отклонил такую честь. – Разумеется, Николай Добролюбов!

Его юмор был оценен, а ответ принят, и даже с некоей благожелательностью, впрочем не выходящей за официальные рамки. Вечером Герман Прохорович позвонил Николаю (телефон у него был записан) и сказал с вальяжностью щедрого дарителя, расточающего милости Гаруна ар-Рашида, что тот может собираться в Тибет: разрешение для него, считай, получено.

Недоговоренность и молчание

Разговоры в семье были обычные – такие же, как всегда. Все как бы убеждали друг дружку, что ничего не изменилось, ничего особого не произошло, не нарушило привычного порядка жизни, а если все же произошло и нарушило, то они этого не показывают, умеют скрывать, поскольку не все надо выставлять напоказ – можно кое-что и припрятать для общей пользы.

За обедом стараниями Германа Прохоровича всегда находился предмет, в равной степени занимательный и поучительный для всех – и старших, и младших, и все высказывались, обсуждали, никто не молчал. Даже слышался смех, шутливые возгласы; не обходилось без колкостей и шпилек, впрочем весьма безобидных.

Занятость разговором и оживление за столом казались Жанне Игоревне явным признаком благополучия в семье, и она была на этот счет спокойна.

Этого спокойствия не нарушало даже недавнее письмо из Дхарамсалы, полученное мужем: оно тоже некоторое время побыло предметом, а потом отдалилось, утратило свою значимость, о нем стали реже упоминать и вскоре благополучно забыли.

Во всяком случае, делали вид, что забыли, и этот вид был убедительнее подлинного забвения, поскольку исключал возможность того, что вот забылось, а потом вспомнилось, и там пойди разберись, что у каждого на уме и какие причуды вытворяет его память.

Вечерами желали друг дружке спокойного сна, и дети подставляли родителям лоб для поцелуя. А по утрам почтительные дети спрашивали у родителей, как те провели ночь, какие у них были сновидения, тряс ли над ними Морфей своей косматой бородой, из которой сыпалась белая мука, убаюкивающая, словно зимняя вьюга. Склеивал ли своей слюной им веки, ворожил ли над ними, чтобы их скорее затянуло в крутящуюся, бездонную воронку.

Словом, все как обычно, как и принято в благополучных семьях.

Но при этом в воздухе висела какая-то недоговоренность, неким образом выражаемая поведением Егора, его осмотром старых рюкзаков, пылившихся на антресолях, но зачем-то ему вдруг понадобившихся, частыми звонками Николаю Добролюбову и настойчивыми расспросами о его судьбоносных приготовлениях.

И это вызывало тревогу – особенно у Жанны Игоревны.

– Зачем тебе рюкзаки? В поход собираешься?

– Да, мама. Вот решили с друзьями вспомнить молодость, посидеть у костра…

– А ты осознаешь, что в эту минуту мне бессовестно врешь?

– Почему сразу «врешь»? Тебе нужна причина, и мне приходится придавать своим действиям видимость причинно-следственной связи. Хотя, если честно, я не знаю, зачем мне рюкзаки.

– Снова врешь.

– Ну, мама… – Долгий взгляд сына выражал укоризну. – Все-таки выбирай, пожалуйста, выражения.

– Извини. Не врешь, а обманываешь и вводишь в заблуждение. Все-то ты прекрасно знаешь.

– А вот это ты зря. Я могу расценивать твои слова как неуважение.

– Ах, боже мой! Тебе надо готовиться к экзаменам в университет. Отец за тебя просить не будет.

– А я и готовлюсь. – Егор слишком поспешно пользовался подвернувшейся возможностью ответить матери и в то же время не соврать самому себе.

Это и было той самой недоговоренностью, которая вызывала в Жанне Игоревне тревожные подозрения, добиться же, чтобы сын все ей откровенно высказал, она не могла, не умела, у нее не получалось, и каждая неудачная попытка оборачивалась недовольством собой, самобичеванием и египетскими казнями, которые она для себя придумывала.

Но еще страшнее для нее как матери было молчание – полнейшее нежелание ничего говорить (рот на замке, а ключ потерян), и выразительницей этого молчания выступала Настя. Никаких пыльных рюкзаков она не перетряхивала, никому не звонила, никого не расспрашивала, а упорно молчала у себя в комнате – молчала так отрешенно и упорно, словно собиралась сделать что-то, о чем никто не должен не то чтобы знать, но даже и догадываться.

– Они что-то замышляют. Я чувствую. Эти пыльные рюкзаки… особенно Настя. – Встав за спиной у мужа, сидевшего в кресле, Жанна Игоревна склонилась и его обняла.

– Какая ты мнительная. – Он, не оборачиваясь к жене, поймал и погладил ее руку. – Ну что они могут замышлять! Егор готовится в университет. Настя заканчивает девятый класс.

– Готовится… вот именно. Но только к чему?

– К труду и обороне, разумеется. К чему же еще!

– Ах, оставь! Эти твои шуточки! Меня тревожит Николай, их бес-искуситель… там какие-то секреты…

– Все это, повторяю, твоя мнительность. Егор поступит, Настя закончит… ты будешь спокойна и счастлива. Вернешься к своим буддийским штудиям, а то ты их совсем запустила. А ведь у тебя скоро конференция в Ленинграде.

– Ленинград… с него-то все у нас и началось. – Она склонилась еще ниже и прижалась щекой к его виску.

– Не зря сказано: буддийский