Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Совхозные кочаны среди хозяек были на самом лучшем счету. Они нахваливали свои кочерыжки как необыкновенно сладкие и сахарные, и дворовые мальчишки за них дрались, тянули за подачкой измазанные сажей и копотью руки и локтями отталкивали друг друга.

Я же один не унижался, не выпрашивал, не дрался и потом не грыз эти кочерыжки, делая вид, что для меня это неземное лакомство, хотя они были противными и о них можно было обломать зубы, как… о гранит науки – максимы Марка Аврелия, Евангелие Марка и «Капитал» Маркса.

При чем здесь «Капитал» и почему он был для меня кочерыжкой, я еще скажу…

Я жил на Арбате, учился в красной, кирпичной 93-й школе, где столяр вечно чинил сломанные стулья и парты, а нянечка Прасковья Ивановна следила, чтобы среди нас не завелся второй Мишка Квакин и не повадился бы курить в уборной с ржавыми трубами и казарменными умывальниками. С выходом повести «Тимур и его команда» имя Квакина часто произносилось в учительской как отрицательный – неприемлемый для советской школы – пример расхристанности и хулиганского поведения. И Прасковья Ивановна была настороже: ждала его как антихриста.

Меня, причесанного, принаряженного, с удушающим, пышным бантом под самым горлом (мешал дышать, да я и не дышал), водили на елку в Кремль. Водили через Спасские ворота, под часами с золочеными стрелками и римскими цифрами. И я, олух царя небесного, не верящий своему счастью, там из мешка Деда Мороза получал подарок – овальный жестяной, набитый печеньем, вафлями и конфетами «Мишка косолапый» бочонок, где мать потом хранила катушки с нитками или пластинки желатина, перец и всякие приправы.

Вместе с гостями на праздники мы совершали паломничества на Большой каменный мост – издали любоваться Кремлем. Знаменитый кинотеатр «АРС» я уже не застал, но зато был усердным посетителем плохонького «Юного зрителя» и «Художественного» с роскошным буфетом. Там перед показом мне покупали стакан ситро, шибавшего в нос пузырьками газа. И меня завораживали огромный контрабас, саксофон и певица с большим декольте бархатного платья, певшая лучше, чем примадонны Большого театра (так мне казалось, поскольку в Большом я еще ни разу не был).

В просмотровом зале меня магически притягивал кентавр над боковым входом – спутник моего детства, загадочный персонаж, чудовище, прекрасный урод, волшебная химера, помесь человека и лошади, на которого я жадно смотрел и не мог насмотреться, часто забывая про экран.

Что я любил, помимо моего кентавра? Если по мелочи, то много чего, но главное можно пересчитать по пальцам.

Во-первых, я любил читать и читал с жадностью. Я бы даже сказал – запоем, если бы это слово не было скомпрометировано запоями нашего соседа Матюхина по прозвищу Манон Леско, поскольку он во хмелю дворовую дурочку Маньку непременно называл Манон и перед ней раскланивался, обметая носки ботфорт воображаемой шляпой с перьями (ему это казалось ужасно красиво). При этом, не рассчитав движений, он терял равновесие и, взмахнув руками, едва не падал.

Все книги в нашем шкафу я перечитал и чуть ли не выучил наизусть. У соседей по коммуналке тоже не осталось нечитанных мною книг; я не смог одолеть лишь «Капитал» – чуть не обломал о него зубы и не свихнулся, хотя поначалу казалось таким соблазнительным взять Маркса за бороду, сколотить капиталец и потратить его на нужды мировой революции.

Разумеется, меня с книгой отовсюду гоняли, чтобы я не путался под ногами.

В таких случаях я запирался в коммунальном туалете на ржавый крюк и сидел там, пока высокоинтеллигентные соседи, бывшие каторжники и марксисты со стажем, не жаловались родителям: «Ваш мальчик опять заперся с книгой. В конце концов, так нельзя. Уборная не читальня. Ее предназначение совсем иное». Не дожидаясь, когда мне разъяснят, в чем предназначение уборной, я пулей вырывался из нее и мчался во двор, где за дровяными сараями у меня тоже был укромный закуток для чтения.

Во-вторых (не в порядке убывания, а по возрастающей), я любил самый лучший город Москву (эту фразу я запомнил, читая рассказ Гайдара «Чук и Гек»), свою Родину – Советский Союз и Красную Армию: в этом смысле я был настоящий гайдаровец.

Но больше всего на свете я любил Галю Кондратьеву, учившуюся со мной в одном классе – 4 «Б».

О том, как я ее любил, знал, наверное, только Господь Бог, а поскольку Бога не было, то, может быть, еще генеральный секретарь Сталин, которому положено было знать все, раз он такой гениальный (для меня генеральный и гениальный по смыслу были синонимами или даже – сиамскими близнецами). А уж моя любовь к Гале Кондратьевой даже не входила в сферу его гениальности и всеведения, поскольку не была предметом первостепенной важности, скорее, так… пустячком, не имеющим государственного значения.

Но все равно Сталин о ней знал – не мог не знать. Ведь он был Сталин и как Сталин распространялся на всех, обнимал всех собою, и каждый волос на моей голове – мой личный, не государственный волос – у него был сосчитан.

О, это было блаженное чувство! Мать не знает, отец не знает, тетушки и бабушки, живущие рядом, в Большом Ржевском и Борисоглебском, ничегошеньки не ведают (только кудахчут, что у меня нет девочек), а Сталин – единственный – знает.

Знает и молчит – хранит в тайне от своих маршалов и министров, как бы они ни приступали к нему с просьбами: «Иосиф Виссарионович… ну пожалуйста! Скажите нам, как он ее любит, эту Галю Кондратьеву! А то мы все заходимся, изнемогаем, изнываем, до того нам хочется это знать!»

Но нет, Сталин молчит, поскольку он и я – одно, и третьего здесь быть не может.

II

Каждое утро, лишь только солнце отбрасывало на потолок косую тень от оконной рамы, затем проникало между занавесок, высвечивало золотившийся столбик пыли, зажигало капельку ртути в настенном термометре и прокрадывалось лучиком к сонным рыбкам в аквариуме, я просыпался до головокружения счастливым.

Счастливым оттого, что ночь наконец прошла, что наступил день и он не пройдет у меня просто так, впустую и что сегодня (главное событие!) я увижу Галю Кондратьеву.

О, это немыслимо, неправдоподобно! Я ее снова увижу! И если при этом не умру от счастья, то лишь по чистой случайности, неземному везению, потому что нельзя – решительно невозможно – увидеть Галю и не умереть.

И когда мой гроб понесут по двору в катафалк, кто-нибудь