Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

VI

– Тем более что повесть-то с двойным дном. – Алексей Толстой всем своим грузным телом повернулся в кресле – перекинулся с одного подлокотника на другой так, что кресло слегка расселось и заскрипело.

– Ну уж вы скажете… – Николай Васантович не смотрел в нашу сторону, словно сказанное к нам никак не относилось, и явно жалел, что мы так не вовремя здесь возникли.

Алексей Толстой запыхал трубкой, покусывая мундштук и делая одну затяжку за другой, из чего возникало подозрение, что он ухитрился глотнуть еще и коньяка из маленькой фляжечки, спрятанной в складках просторного балахона, заменявшего ему пиджак, и старался заглушить запах спиртного запахом табака.

– Скажу… – произнес он на последней, особенно жадной затяжке (говорил он немного в нос, словно голос у него уходил к переносице). – Скажу, не побоюсь, поскольку я все-таки граф. Мне, так сказать, позволена некоторая свобода, хе-хе…

– Ну и смешок у вас, граф… – Гайдар выразил неодобрение смеху Толстого, заставившее слегка отодвинуться от него в кресле.

Тот же, напротив, к нему придвинулся.

– Граф и, заметьте, лауреат трех Сталинских, причем первой степени. Порою могу и посмеяться…

– Не уверен, что она сейчас уместна, эта ваша наигранная, бутафорская свобода… Тем более при детях. Галина, может быть, вы нас ненадолго покинете? Поиграйте в другой комнате, а потом мы вас позовем.

– Папочка, папочка, можно мы посидим? – Галя с нетерпением заерзала на стуле: ей казалось, что наступил самый интересный момент, который жаль было бы пропустить.

Николай Васантович опустил голову. Он не столько думал над тем, что ответить дочери – разрешить или не разрешить ей остаться, сколько искал веское и убедительное возражение Толстому, пока тот еще не успел завести обсуждение в тупик.

– Я во многом с вами согласен, уважаемый Алексей Николаевич, – произнес он вдумчиво (вкрадчиво), но что-то в сказанном его не удовлетворило, и он крикнул жене: – Глафира, голубушка, принеси нам всем коньяка.

Жена тотчас появилась в кабинете с пузатыми, темного стекла рюмками, словно наполнила их заранее и лишь ждала подходящего момента, чтобы предложить гостям.

– Вот, пожалуйста… будьте любезны…

Кондратьев и Гайдар выпили по рюмке, а Толстой жестом выставленной вперед большой, пухлой ладони показал, что ему и без того достаточно:

– Благодарствую, милейшая Глафира Модестовна…

– Да, я согласен, – вернулся к разговору Николай Васантович, – но, простите меня… – Он повертел в руках хрустальную рюмку, придававшую его согласию несколько условный характер. – Не будем употреблять таких сомнительных формулировок. Двойное дно все-таки из другой оперы, но в повести… да, пожалуй, есть свои секреты.

– Вот как? – тотчас отозвался ершистый и самолюбивый Гайдар. – А я и не предполагал, что моя бумага с водяными знаками, что я пишу с секретами.

– Разумеется, от партии и нашего вождя товарища Сталина у нас не может быть никаких секретов, но я имею в виду маленькие писательские хитрости и намеки. В детской литературе они частенько встречаются. Так сказать, плавающие в воздухе и почти незаметные для глаза паутинки… как в осеннем лесу. К примеру, ваш Пьеро из «Золотого ключика», Алексей Николаевич, – согласитесь, явная пародия на Блока.

Толстой оставил без внимания приведенный пример с Блоком.

– Ах, хорошо бы, господа, сейчас в лес… с доезжачими… зайчишку затравить, – мечтательно произнес он, но его никто не поддержал: Кондратьева и Гайдара смутило, что их назвали господами.

– Алексей Николаевич. – Кондратьев тактично призвал соблюдать известные приличия.

– Оговорился. Простите, оговорился, – стал оправдываться (несколько заюлил) Толстой. – Конечно, не господа, а товарищи. Я хоть и граф, но красный. Во всяком случае, так меня величают в нашем ЦК. К тому же имею слабость: люблю жизнь и товарища Сталина. Враги даже называют меня большеваном, ха-ха-ха!

Его смех никто не поддержал, и он повис в воздухе.

– Официально заявляю. Ни двойного дна, ни каких-либо секретов или там паутинок в моей повести нет, а есть призыв к пионерам во всем подражать Тимуру, – сказал Гайдар самолюбиво и почти обиженно.

Толстой снова хлебнул из фляжечки и погрозил пальцем детям, внушая, что это зрелище не для них. После этого он с некоторым высокомерием пьяного обратился к Гайдару:

– Насчет всяких там паутинок не знаю, но ваша бумага, Аркадий Петрович, все-таки, как ни крути, с водяными знаками…

– Бросьте. Подражать Тимуру – вот мой призыв.

– Тимуру! – поймал его на этом имени Толстой. – Скажите на милость, откуда у нас среди русских имен появились Тимуры? Ладно, в двадцатых годах были Авангарды, Вилены, Восьмарты и даже, простите, Даздрапермы. Это можно объяснить революционным порывом, энтузиазмом, верой в социализм. Но откуда взялись Тимуры? Почему, к примеру, Фрунзе вдруг – бац! – и назвал своего сына Тимуром? И почему вы, Аркадий Петрович, не устояли и сынка своего тоже соответствующим образом нарекли? А от сынка – прямая ниточка к герою вашей распрекрасной повести. К тому же его имя вы в название вынесли, чтобы оно с обложки блистало и переливалось всеми оттенками смысла – Тимур. Что – на дуэль меня вызовете? Извольте.

– Не стану я вас вызывать на дуэль. Я слишком высоко вас ставлю как художника слова. И могу сейчас со слезами умиления вас при всех обнять и признаться вам в любви. Поэтому лучше я вас из пулемета срежу, хе-хе. – Гайдар вернул Толстому его смешок. – Шутка. А Тимур… просто красивое, звучное имя. – Гайдар посчитал, что этим сказано достаточно, явно не желая сказать больше. – Писатели, даже те, что не мне чета, любят редкие имена.

– Не разыгрывайте из себя простачка, Аркадий Петрович. – Что-то в поведении Гайдара заставило Кондратьева – хотя и не без риска (Гайдар и его мог срезать из пулемета) – назвать своего гостя простачком. – Вы не Сергей Есенин, царство ему небесное, а человек военной, посвященный в штабные тайны – во все то, что штатским знать не положено. Но с нами можете быть откровенны. Я недаром упомянул, что мы при званиях. К тому же это не делает вашего «Тимура» менее патриотичным. Повесть вполне соответствует нашей идеологии.

Тем не менее Гайдар упрямствовал и не поддавался уговорам.

– Нет, увольте, увольте. Право же, смешно. Какие же секреты вы мне приписываете?

– Какие секреты? – взвизгнул Толстой, снова вламываясь в разговор. – Я берусь утверждать, что Тимур в вашей повести – Сталин, а его противник и антипод Мишка Квакин – соответственно Гитлер.

После этих слов мне стало жутко и муторно, словно меня заставили понюхать карболку.

Жутко оттого, что повесть, которую я читал и перечитывал, оказывается, не про наши детские игры и затеи,