Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Стоп, стоп, милейший. – Толстой назвал Гайдара милейшим в тот самый момент, когда он вовсе не был ему мил. – У вашего Тимура есть главный враг, как и у Сталина он есть. В замечательной сцене вручения ультиматума квакинцы спрашивают: «А что такое ультиматум?» И сами же отвечают фразой, которая делает вам честь как художнику, дражайший Аркадий Петрович: «Бить будут». Кого это бить? Мишку Квакина-Гитлера. Кого же еще! Сталин тоже своими действиями, своими стратегическими маневрами вручал Гитлеру разного рода ультиматумы. И вы, Аркадий Петрович, наглядно демонстрируете, что Сталин намерен первым напасть на Гитлера и нанести ему упреждающий удар. Собственно, ни для кого это не секрет, и наши военные об этом прекрасно знают, только вслух не говорят. И мы с вами знаем, не маленькие… – Толстой ободряюще нам улыбнулся, чтобы мы не отчаивались, словно наше положение маленьких таило немало преимуществ перед ними, взрослыми.

– А ну-ка, западные буряты, марш отсюда, – скомандовал Кондратьев, спохватившись, что мы все еще сидим и слушаем.

– Мы не буряты, – обидчиво возразила Галя.

– Приказы не обсуждают, а исполняют. – В подтверждение своего приказа Кондратьев встал из-за стола и открыл перед нами дверь.

Мы на цыпочках, гуськом, слегка пригнув головы под его рукой, упертой в дверной косяк, вышли – вышли так же, как недавно вошли.

VIII

– Слышали? – накинулась на нас Галя, едва мы только переступили порог маленькой комнаты, почти кладовки, которая зато считалась ее собственной, хотя там еще стояла швейная машинка матери и книжный шкаф отца. – Слышали? Слышали?

Галя была поражена и ошарашена; она считала, что мы тоже должны быть поражены услышанным. Но мы с Вовкой в один голос и совершенно не к месту бестолково спросили, отступив от нее на шаг:

– Что?

Это означало, что слышать-то мы, может быть, и слышали, но точно не знали, о чем из услышанного нас спрашивают.

Галя была возмущена нашей беспросветной глупостью.

– Вы что – придурки? То, что Тимур – Сталин, а Мишка Квакин – Гитлер. Ну же! Ну! Слышали?

Мы пристыженно признали, как двоечники признают у доски, что отвечают по услышанной подсказке:

– Слышали.

– И как вам такой провокационный тезис? – Галя выбрала выражение поумнее, явно усвоенное от папы.

– Фартово, – ответил я, показывая, что у меня есть в запасе слова, услышанные если и не в папином кабинете, то в подворотне нашего двора.

– Фи! – Галя сморщила свой маленький – такой ровный и изящный – носик, который портили только две веснушки. – Где ты нахватался! Так говорят лишь дворовые хулиганы. Вы согласны, что Мишка Квакин?..

– Гитлер, Гитлер. Самый настоящий Гитлер! Яблоки ворует, гад!

– То, что Мишка ворует яблоки, еще вовсе не говорит о его сходстве с Гитлером. Можно подумать, что Адольф Гитлер…

– Захватил Чехословакию, – вовремя вспомнил я политинформацию, проводившуюся в актовом зале школы.

– Да, может, и захватил. – Галя нетвердо знала, кто чего захватывал, поскольку у нее в это время болела кукла и было не до того. – Но из этого не следует, что он, задрав штаны, лазает по садам.

– Лазает, – убежденно возразил я, твердо знавший подобные вещи.

– Какие глупости! Как он может лазать!

– Мишка Квакин лазает, значит, и он лазает. – Моя логика была неотразима.

– Мальчики, мне с вами скучно. – Галя с трудом сдержала зевок. – Вы болтаете всякий вздор!

И тут я решился. Я отважился и за себя, и за Вовку высказать то, что не было вздором, а было мучительной тайной нашего сердца:

– Галя, мы…

– Ну что еще? Что вы там бормочете?

– Мы тебя… любим.

Она минуту или даже больше на нас оторопело смотрела.

– Вы меня что?..

– Ну, понимаешь, любим…

Гале показалось, что она ослышалась, что такого ужасного вздора мы при всей нашей испорченности произнести не могли. И при этом она боялась, что если мы сейчас же не повторим сказанного, то не повторим уже никогда.

– Не слышу. Повторите, – в приказном порядке потребовала она.

– Мы тебя…

– Не надо хором. Вы не на уроке пения. Пусть каждый наберется смелости и скажет за себя.

И вот загадка: то, что хором мы еще могли из себя выдавить, по отдельности у нас никак не получалось. В горле пересохло, и язык прилип к гортани.

– Галя, я… я… – прохрипели мы с Вовкой.

Наконец Галя нашлась, что ответить:

– Теперь я знаю, кто пишет мелом на стене моего дома всякую чушь – вроде ваших признаний. Какие глупости! Вы дураки! Вы нахалы! Я пожалуюсь на вас моему папе! – в слезах воскликнула она, готовая тотчас выбежать вон и выполнить свою угрозу.

Но нас с Вовкой это уже ничуть не испугало. Мы были счастливы. Мы испытывали неописуемый восторг и блаженство оттого, что сумели набраться смелости на это признание. И этой смелости хватило бы с лихвой, чтобы выдержать любую взбучку, любой разнос и нагоняй от Галиного папы.

IX

Тут отец Гали заглянул в ее комнату так, словно до этого заглядывал также в другие комнаты их большой квартиры, повсюду отыскивая дочь, которая ему срочно понадобилась.

Первое, о чем он спросил с удрученным видом и нотками раскаяния в голосе, было:

– Вы на меня не обиделись?

– За что, папочка?

– За то, что я вам скомандовал шагом марш.

– Ну что ты, папочка! Как мы можем на тебя обижаться, если ты такой хороший и к тому же во всем прав!

– Ах ты подлиза! – Кондратьев уловил в словах дочери нотки беззастенчивой лести. – И мальчики не обиделись?

– Мальчики заняты другим. – Галя со значением опустила глаза.

– Чем же они, интересно, заняты? – У Кондратьева не было времени с нами разбираться, поэтому мы сразу поняли, что интересное ему вовсе не интересно.

– Они мне тут в любви объясняются, – сказала Галя с безучастным высокомерием, словно не подозревая, что этими словами выдает нашу страшную тайну.

Наши лица от стыда налились краской – вишневым сиропом, особенно густым на щеках и за ушами. К счастью, Кондратьев не расслышал слов дочери, поскольку заторопился назад в кабинет.

– Пора, пора… сейчас начнется самое интересное.

– Самое интересное, папочка, когда постучат в дверь, всем влюбленным дуракам надерут уши и их арестуют, – напоследок сказала Галя, чтобы припугнуть нас с Вовкой.

– А где у нас влюбленные дураки? Что-то я не вижу… – Кондратьев оглядывался по сторонам, как контролер в трамвае: не проскочил ли где-нибудь влюбленный дурак.

– Да вот же, вот… – Галя показывала пальчиком на нас с Вовкой. – Я же тебе сказала, что они тут… объясняются.

– Во-первых, пальцем никогда не указывай. А