Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Я пошутила, пошутила. – Ломака Галя приторно улыбнулась. – А нам с тобой можно?

– Ладно, пойдемте. Только сидеть тихо…

– …И наматывать на ус, – воспользовалась Галя излюбленным выражением отца, чтобы ему самому не пришлось повторять то, что она тысячу раз от него уже слышала.

Когда Кондратьев с детьми вошли в кабинет, Алексей Толстой и Гайдар уже сидели на прежних местах – Гайдар выпрямившись, а Толстой вразвалку. Алексей Николаевич выбивал пепел из трубки, чтобы насыпать нового табака, а Гайдар смотрел в окно, где сначала кружились редкие белые мухи, а затем вдруг налетела метель, какая бывает лишь накануне ноябрьских праздников, закружилась вьюнами, залепила стекла снегом и сразу стихла.

Толстой и Гайдар не вступали в разговор друг с другом, чтобы заговорить лишь в присутствии Кондратьева, словно меж ними обнаружились противоречия, которые мог примирить и сгладить только он; без него же им было трудно уберечься от недовольства друг другом и взаимного раздражения.

И лишь только появился Кондратьев, Толстой первым заговорил, покачивая ногой, которую он держал заброшенной на другую ногу, не замечая, что между носком и штаниной мелькало голое тело:

– Должен признаться: прекрасную повесть Аркадия Петровича я тем не менее читал с некоторым недоумением. Объясню почему. – Толстой, развернувшись в кресле (кресло от этого застонало), заглянул в раскрытую книгу, лежавшую на столе у него за спиной. – «Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте». Так начинается повесть, и в дальнейшем мы вновь и вновь читаем, что герои повести отправляются куда-то на фронт. Это и дает повод Тимуру и его команде взять под особое попечение сидящих по дачам престарелых дедушек и бабушек фронтовиков, лишенных их привычной заботы. Не родителей, заметьте, поскольку надо полагать, что родители – отцы, во всяком случае, – тоже на фронте. Время действия повести точно обозначено: середина лета. Совершенно очевидно, что это летняя пора нашего сорокового года. Но в таком случае спрашивается: а какой же это, собственно, фронт? На это как-то не обращают внимания при чтении. Мол, не в этом суть. Но я настаиваю, что суть именно в этом, и снова спрашиваю: какой это фронт? Какой? Зимняя война с белофиннами закончилась в марте, а больше никакой войны мы не ведем. Во всяком случае, сейчас. А тут страница за страницей – фронт, фронт, фронт. Никаких боев – только перестрелки на границе, но автор упорно внушает нам мысль о каком-то фронте.

– Фронт, я полагаю, нужен для повести как некая условность, – не слишком уверенно возразил Кондратьев.

– Извините. Фронт, где ведутся или планируются боевые действия, слишком важное и значимое понятие, чтобы быть условностью. А если военные действия не ведутся, то вывод один: они именно планируются и к ним готовятся. Причем тайно готовятся, соблюдая все правила маскировки, при погашенных огнях, зачехленных орудиях, в ночной темноте. А теперь, Аркадий Петрович, окажите нам любезность и прочтите-ка стихотворение. Я хотел сам прочесть, но вы автор и к тому же человек военный – вам и карты в руки. Не игральные, разумеется, а штабные.

– Какое стихотворение? Совсем вы меня заморочили… – Гайдар никак не хотел понять, о чем его просят.

– Вы прекрасно знаете какое. Из вашей повести, разумеется.

– Это? – Гайдар стал читать: – «Я третью ночь не сплю. Мне чудится все то же // Движенье тайное в угрюмой тишине». И какую крамолу вы здесь обнаружили?

– Сейчас разъясню… впрочем, здесь и разъяснять ничего не надо – разве что для маленьких детей, хотя, наверное, и они уже все поняли. – Толстой ободряюще кивнул нам, притихшим в углу. – «Движенье тайное»: мы стягиваем войска к границам, на запад по ночам идут эшелоны, движутся колонны, летят эскадрильи. Самолеты садятся на приграничных аэродромах, чтобы по приказу подняться в небо, нанося точные бомбовые удары по фашистской сволочи. Причем степень секретности такая, что даже штабы размещаются в товарных вагонах, при закрытых дверях, и штабным чинам запрещено выходить на перрон, чтобы перекурить.

– Откуда такие сведения? – спросил Гайдар не без ревности к тому, кто в чем-то превосходит его своей осведомленностью.

– Мне рассказывали об этом сами военные…

– В нарушение секретности?

– Да, в нарушение, но мне, как писателю, можно. И еще одно наблюдение, если позволите. Почему тишина угрюмая? Это очень точное слово – оно делает честь Аркадию Петровичу как поэту.

– Ну уж не захваливайте так меня. Я поэт начинающий…

– Угрюмой тишина бывает перед грозой, когда тучи уже сгустились, небо потемнело и сейчас грянет. Что грянет?

– Ну эта ваша гроза, естественно. – ответил на вопрос Кондратьев.

– Грянет бой, – сказал Толстой, не удовлетворенный этим ответом. – Мы нанесем упреждающий удар по Гитлеру и разгромим его, не дав приблизиться к нашим границам. Таков стратегический замысел Сталина, нового Тимура, Тэмура, Тамерлана, и он будет осуществлен. Ничто этому не помешает.

– Браво, Алексей Николаевич. Это ваша лучшая речь.

– Нет, нет, нет, я решительно не согласен! – Гайдар от волнения машинально потянул руки к голове, совершенно забыв о том, что он минуту назад снял с нее папаху. – В моей повести ничего подобного нет!

– Как же нет! Если вы сами говорите, что… вот, позвольте, я зачитаю: «По дороге в клубах пыли мчался конноартиллерийский дивизион.

Могучие, одетые в ремни и железо кони быстро волокли за собою зеленые зарядные ящики и укрытые серыми чехлами пушки.

Обветренные, загорелые ездовые, не качнувшись в седле, лихо заворачивали за угол, и одна за одной батареи скрывались в роще. Дивизион умчался.

– Это они на вокзал, на погрузку поехали, – важно объяснил Коля Колокольчиков. – Я по их обмундированию вижу: когда они скачут на учение, когда на парад, а когда еще куда».

А это уже не Коля, а сам автор нам загадочно намекает: «еще куда» означает – к границам, на передовую, поближе к развернутому фронту будущего наступления. Автор не говорит об этом прямо, но догадливый читатель повести поймет. Ему этого намека вполне достаточно. «Еще куда»! А вот туда… Вот о чем ваша повесть, милейший Аркадий Петрович, – повесть предвоенная, сигнальная: война вот-вот начнется, и начнется с нашего наступления.

И тут я не выдержал… В четвертом классе у меня была такая память, что я с одного прочтения запоминал длинные стихотворения. Это стихотворение было не таким уж длинным, его-то я и подавно запомнил.

Запомнил и прочел:

– Я третью ночь не сплю. Мне чудится все то же

Движенье тайное в угрюмой