Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

под зад, чтобы они тут больше не появлялись, глаза не мозолили и ведрами не гремели. С монахами же стали разбираться. Вызывали по одному, наливали стакан самогона из мутной бутыли, заставляли разом осушить до дна и требовали, чтобы те под хмельком куражились, хулили Бога и славили советскую власть.

Тех, кто соглашался, отпускали на все четыре стороны, провожая их трехпалым свистом и жеребячьим гоготом. Строптивых же, упрямых и несогласных запирали в рухлядной, ставили у двери часовых, чтобы утром везти их на дознание в Губчека.

А там – известное дело – дознание короткое: затолкать связанных прикладами в подвал, сорвать чеку с гранаты и устроить праздничный фейерверк (по случаю годовщины советской власти). Или шлепнуть, но не по заду, как отец иной раз несмышленышей ласково шлепнет, а – в затылок из маузера, чтобы вышибло дурные мозги и кровь брызнула брусничным соком на подрясники.

И вот, пока монахов спаивали и допрашивали, вышибали из них признания, кто-то из комиссии, отведав первача, сообразил (дотумкал), что в монастыре могут оставаться ценности, не изъятые в двадцать втором году. Неплохо бы их прибрать к рукам – конфисковать, упаковать и опечатать, а перед этим составить опись и заверить печатью, чтобы все было не абы как, а честь по чести. Для этого же нужен фининспектор или кто там по этой части – на худой конец бухгалтер.

А бухгалтера-то с собой и не захватили. Такая уж вышла промашка: все больше спецуполномоченные, следователи, начальство, а простого бухгалтера-то и нет. Бросились искать здешнего, все перетряхнули, переворошили и наткнулись на моего деда Мелитона. Тот только что вернулся от цирюльника – с красной бородой. Выволокли его за эту самую бороду (руки краской перепачкали), но расстреливать не стали: авось пригодится.

III

Дед Мелитон не любил называть себя бухгалтером, хотя в свое время вел бухгалтерию в гимназии и подвизался в конторе у купца, торговавшего китайским чаем и фарфором тончайшей выделки (тонким и прозрачным, как яичная скорлупа). Он распаковывал цибики – ящики с чаем, пересчитывал и пробовал на вес фарфоровые чашки, легонько позванивал ногтем по стенкам, проверяя добротность «скорлупы».

Он же исправно щелкал на счетах и крутил ручку арифмометра «Феликс», привезенного из Петербурга купцом, питавшим наивную иллюзию, будто подобная машина (несмотря на маленькие размеры, он именовал «Феликса» машиной) на то и машина, что не ошибется, а главное, не смухлюет.

Тут он просчитался: «Феликс» и ошибался, и мухлевал, но не сам по себе, а с помощью моего деда Мелитона, который сколотил с его помощью солидный капиталец. На скопленные деньги дед купил новый каменный двухэтажный дом с балконом и резными кипарисовыми колоннами, оплетенными виноградом. Он увешал стены пылающими персидскими коврами и дорогим оружием серебряной чеканки. Была в доме и фисгармония с перламутровыми клавишами. Играть на ней никто не играл (не умел), но вот – была, и дед этим гордился.

Были также старинные стереоскопы – лакированные ящики с окулярами и рамками для закладки двух дагеротипов-близнецов. Дед Мелитон обожал в них смотреть, согнувшись и упершись сощуренным глазом в окуляр. Он наслаждался тем, что все предметы и человеческие фигуры диковинным образом (чудеса, да и только) расположены не на плоскости – в пространстве. А не веришь глазу – протяни руку, изловчись и пядями измерь (прикинь) расстояние между ближними, дальними и теми, что посередке.

Вот она, стереоскопия!..

Посланные за дедом красноармейцы осмотрели комнаты, постояли на балконе, спустились в подвал, где хранились бочки с вином, и спросили, чем он занимается. Их, разумеется, прежде всего интересовало, знаком ли он с бухгалтерией. Тот ответил, что, конечно, знаком – не новичок в этом деле.

И добавил: однако из этого не следует, что он бухгалтер – скорее финансовый уполномоченный или фининспектор при местной власти. На вопрос, кто его уполномочил и есть ли у него мандат, дед ответил, что власть и уполномочила – учла его рабоче-крестьянское происхождение.

Мол, отец у него батрачил, а мать гнула спину над корытом, стряхивая с рук мыльную пену, – была прачкой в богатых домах (по условиям найма мыло покупала на собственные гроши).

«А сами-то вы, однако, живете как князь», – сказали ему на это. Дед Мелитон усмехнулся, почесал у себя за ухом и на все имущество представил подробную – бумажка к бумажке – документацию. И по его бухгалтерии выходило, что все оплачено (куплено) честно заработанными трудовыми сбережениями. Не подкопаешься.

При этом дед крякнул, с натугой подтянул к себе, вывернул ступней вверх ногу, показал подковки на подошвах сапог и заявил, что и он так же подкован по части пролетарской идеологии и лоялен к власти.

Доказательством сему служит панагия… вот, извольте взглянуть (дед запустил руку за пазуху)… панагия с портретом бога-отца, то бишь бородатого Маркса. Да и у него самого борода – аккурат по Марксу! – революционная, красная.

Тут уж последние вопросы отпали, и деда Мелитона с почетом сопроводили в монастырь – описывать ценности.

IV

С поручением дед справился и опись составил образцовую – и по содержанию (скрупулезному перечислению всех мало-мальски стоящих предметов культа), и по каллиграфии: каждая мелочь и тут была учтена и каждая буковка выведена. И не только буковка – каждый хвостик над буковкой, каждая завитушка, каждая запятая.

И уж если дед открыл где-нибудь скобочки, то будьте уверены: он их непременно закроет, поскольку порядок есть порядок – хоть при старой, хоть при новой орфографии.

Комиссия составленную дедом опись внимательно изучила, никаких погрешностей не нашла – лишь в одном месте попалась слепая буковка, да и то потому, что на нее капнуло свечным воском.

Словом, комиссия придираться не стала и опись одобрила. Деду пожали руку, объявили благодарность от имени мирового пролетариата, и даже была произнесена уклончивая фраза, что хорошо бы его чем-нибудь наградить. Дед (сапоги его не зря подкованы) нашелся, что ответить. Для него лучшая награда – мировая революция, светлое будущее и не менее светлое настоящее (это была смелая формулировка).

М-да… (тут дед Мелитон пожевал ус). Однако… (кашлянул в кулак). Есть у него, простите великодушно, одна просьба… впрочем, даже и не просьба, а так себе, пустячок, ерундовинка, просьбочка.

И тут дед поведал, что ему такого особенного довелось увидеть, проходя по монастырскому двору. По его словам, все монахи уже знали, что монастырь закрывают. Им об этом успел шепнуть игумен, коего первым арестовали, даже не спрашивая, как он относится к власти: это было и так ясно.

Поэтому в монастыре все пошло наперекосяк: монахи молитвы забросили, ежедневные правила