Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Вот и на этот раз такая ведомость пригодилась, пустые страхи от него отогнала, как кур отгоняют, чтобы землю не разрывали и посеянные зерна из грядок не выклевывали.

Деду Мелитону даже смешно стало: нашел кого заподозрить! Монаха Василия – Ваську, жалостливого, сердобольного, который и кротиную нору водой не зальет, а уж тем более не станет топить своего благодетеля.

Дед Мелитон ради испытательной проверки подводил домработника к кротовой норе во дворе: «Вот поганец опять корни подрывает – надо бы его выкурить». Брат Василий лишь для вида серчал, бранился, грозил поганцу, ярился, фуфырился, а сам и пальцем не пошевелит. Ничего не предпринимал хитрец по выкуриванию (или заливанию водой) крота.

И это успокаивало: значит, и деда не предаст, не донесет на него властям. Не по этой он части – не казачок.

Так оно и выходило. Кротиный Бес, расторопный, сноровистый, быстро навел дома порядок. Бабушке Мариам он не позволял и веник взять в руки: все сам, сам. Приземистый, с серьгой в ухе, косицей жидких волос, похожей на мышиный хвостик, и клочком рыжей бороды (уверял, что остальную бороду ему выдрали, когда случилось в горах переходить границу), он не наматывал тряпку на швабру, а сам гнулся – аж позвонки на спине выпирали.

Все в доме у него блестело – ни пылинки. Цветные стеклышки в дверцах буфета играли, переливались, посверкивали. Глупая баба (на самом-то деле не глупая: это он ее так называл, чтобы самому казаться умнее) несколько раз пересчитывала серебряные ложки, но потом бросила. Ни к чему. Не пропадут.

Фисгармония ожила однажды: что-то Василий на ней пытался изображать своими негнущимися пальцами с желтыми ногтями, и – получалось, получалось. «Сопки Маньчжурии» или что-то в этом роде, монгольское, заунывное…

Задумал оранжерею в углу двора учудить – как в монастыре. Раздобыл выброшенный кем-то котел, запаял дыры, трубы подвел, чтобы в оранжерее от пара все мрело, томилось и диковинные плоды созревали на ветках.

Стал приживалов к делу приспособлять. Учил их отличать вилы от граблей, а несогласных потихоньку вытеснял, от дома отваживал. Те поначалу артачились, огрызались, но Кротиный Бес и на них находил управу – шагу ступить не давал, а не то что в креслах поваляться. Вместо вина подсунул им однажды бурдюк с уксусом, и те, глотнув, долго потом откашливались, отплевывались и отругивались. А он лишь посмеивался и что-то ласково приговаривал по-монгольски…

Осенними дождливыми, парными, мглистыми вечерами, если хорошо попросить, Кротиный Бес рассказывал о своих скитаниях, о том, как посланный на Афон, побывал он везде – аж до Африки добрался. Очень уж ему хотелось с мудрецами потолковать, выведать их секреты и познать таинственную кючю.

– Это с какими же мудрецами? – задавал наводящий вопрос дед Мелитон, на что тотчас получал ответ:

– Ну, к примеру, с мудрецами Монголии – с ними в первую очередь, поскольку они мне родня. Ну а кроме того, с отшельниками Ливана, ламами Тибета, даосскими магами, португальскими падре и священниками зороастрийцев.

– А что за кюча такая?

– У монголов – тайная сила. Ее можно накопить, а можно зря растратить – так же как и небесную благодать су.

– Вон ты куда метишь. Что ж, ты свою кючю не растратил еще?

– Не растратил. Я ее берегу.

– Поделился бы с нами, хотя наша кюча – в учении Маркса-Энгельса-Ленина, – сказал дед, оглядываясь по сторонам с явным желанием, чтобы кто-то его в этот момент услышал.

– И заветах Деникина, – тихонько добавил Кротиный Бес, и дед Мелитон по мнительности своей словно бы учуял вокруг себя сладковатый запах гари.

Учуял и вновь заподозрил, что монашек не просто так здесь появился, что казачка-то заслали. Подозрения стали снова томить его, как удушливый пар томит в бане. Сон потерял, есть ничего не мог…

Но затем, поостыв немного и поделившись своими опасениями с глупой бабой (умной женой), дед Мелитон решил, что Кротиный Бес не столько казачок, сколько… (получилось даже в рифму) обыкновенный дурачок, каких на свете хоть пруд пруди.

Иными словами, со странностями: такой может наобум брякнуть, а окажется – в самую точку.

Вот так и вышло с Деникиным: брякнул – сболтнул монашек – и в десятку, хотя и сам не подозревает об этом.

Тем не менее дед Мелитон стал к нему присматриваться. И жене велел быть повнимательнее: «Меры предосторожности в наше время не помешают». Сын (мой будущий отец) и дочери – Гаянэ и Лусинэ, старые девы, – тоже получили инструкции по части бдительности: быть начеку.

И получилось, что не зря старались. Странности, коих раньше не замечали, тут-то и повылезли наружу, как кроты из своих нор.

Во-первых, выяснилось, что монах Василий каждый свободный час посвящает молитве – спешит в свою кладовку. А там перед иконой на колени встанет, перекрестится, поклонится, лбом пола коснется, а иной раз и стукнет лбом об пол, да так, чтобы побольнее было, чтобы шишку набить.

И шишку эту потом никому не показывает, прячет, ладонью закрывает. Но от деда Мелитона разве спрячешь? Он мигом углядит и спросит:

– Опять шишак себе на лбу набил. Зачем?

– Заставь дурака Богу молиться – он себе лоб расшибет.

– Знаем, что ты дурачок, и все же зачем лбом своим в пол стучишь?

– В наказание.

– За что же себя наказываешь?

– За мысли.

– Так что же в них плохого, в мыслях твоих?

– А то, что они посторонние…

– Как это посторонние? Может, ты о деле думаешь, куда какой гвоздь забить…

– То-то и оно, что гвоздь… А мысли должны быть о Боге.

– Ну, милок, Бог… то ли Он есть, то ли нет – пойди разбери…

– А тут и разбирать не надо: есть и все слышит…

– Ну, это кому как… По мне так Бог для порядка был нужен, а сейчас новый порядок, и Бога твоего отменили…

– Смотри, как бы Он тебя не отменил…

Дед Мелитон стал монаха со всеми строгостями вразумлять и отчитывать:

– Знаешь, ты у нас тут монастырь не устраивай и за Бога не агитируй. Мы тебя для чего взяли? По дому работать. Вот и работай, а рот свой на замке держи.

Василий голову со смирением склонил и руки опустил (длинные руки оказались – почти до колен достают).

– Я держу, брат. Помалкиваю. Ты ж меня сам спросил.

– И давай со мной на вы. Не брат я тебе, а хозяин. И поумней тебя. Во всяком случае, лбом об пол не стучу.

– Перед Богом все братья…

Дед Мелитон явно не желал