Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

он с того, что дед Мелитон завещал ему перед смертью приобщить меня к этому семейному преданию (родовой саге), чтобы и я потом приобщал моих отпрысков, моих потомков. При этом дед добавил, подтягивая к носу кончик своей – еще не крашеной – бороды:

– Только не говори ему, что я сумасшедший.

Борода забилась ему внос, он стал выдувать ее, выкашливать через ноздрю, зажимая другую ноздрю пальцем. Это означало, что деду ужасно неловко, стыдно и он мучительно страдает.

– Ну какой ты сумасшедший, – стал возражать отец, не желая, чтобы тот попусту волновался (от этого у него пересыхала гортань и поднимался жар), но дед простонал, несчастный и обидчивый, как ребенок:

– Не говори, ради бога…

Отец перед тем, как рассказать историю мне, тоже признался, покусывая (привычка, перенятая у деда) свою недавно отросшую, вьющуюся кольцами бородку, что он… по всей вероятности, сумасшедший.

– Да, сумасшедший, знаешь ли. Такая нелепость… Во всяком случае, меня – вместе со всеми – так назвал монах Василий.

Я принял его признание со всей надлежащей серьезностью. Я даже придвинулся к спинке стула и выпрямился так, чтобы стать хотя бы немножечко выше нее – хотя бы чуть-чуть, на два пальца. Ведь осталось мне теперь решить, сумасшедший я или нет. А для этого решения надо по крайней мере сидеть прямо.

1 ноября 2022 года

Ключ найдется

В детстве мать рассказывала мне перед сном историю длиннопалого скрипача (она сама играла на скрипке), продавшего душу дьяволу. Конечно, мать рассказывала ее с назидательной целью, предостерегая меня против всего того, чего никак нельзя себе позволять, и таким образом давала мне благой урок. Но все-таки лучше было перенести рассказ на утро и не стращать меня перед сном подобными ужасами.

Неудивительно, что я слушал мать словно завороженный, с разинутым ртом и посверкивающей в уголках искусанных и припухших губ слюной. И мое разгоряченное воображение рисовало картину, как дьявол своей когтистой лапой – монета за монетой – отсчитывает деньги, падающие в протянутую узкую ладонь скрипача. А тот, другой рукой нашаривая медные пуговицы, расстегивает сюртук, чтобы легче было вынуть душу, выпростав ее из опутывающих мелких кровеносных сосудиков, и отдать искушенному и тороватому прощелыге покупателю.

После этих рассказов я натягивал на голову одеяло и испытывал себя: а как бы я поступил в подобном случае – поддавшись соблазну, тоже сторговался бы с дьяволом или выстоял и отверг его гнусное предложение.

Что-то мне подсказывало (нашептывало), что поддался бы, хотя я всячески убеждал себя в обратном. Но ведь согласился же я однажды вместе с дворовым хулиганом Ленькой Пушкиным (Пушкиными у нас считались все, у кого были курчавые волосы) воровать Первого мая леденцы на палочке, мячики на резинке и пищалки «уйди-уйди» у продававшей их у метро бабульки.

Ленька был достаточно смышленым и хитрым, чтобы не посягать на священную государственную собственность: он понимал, чем это может грозить. И обворовывал он частников, коим по праздникам разрешалось приторговывать у метро. Милиция закрывала глаза и на саму торговлю и не ловила за шкирку воришек, посягавших на частный капитал.

Замечу, что милиция тогда была честная и неподкупная.

И вот Ленька Пушкин брал у старушек, державших веером свои леденцы, этот ходовой товар – словно бы для придирчивого осмотра – и незаметно передавал мне, а уж я с ворованным давал деру, подстегиваемый заполошными криками за спиной: «Держи вора! Лови! Хватай!»

Мне удавалось чудом оторваться от погони (у нас только свистни – и желающие погнаться за несчастным воришкой сразу найдутся). Я долго не мог отдышаться, дожидаясь Леньку. Тот снисходительно похвалил меня: «Молоток!» «Молоток» на нашем дворовом языке означал «молодец»!

Затем в арбатской подворотне мы делили добычу. Мне доставался честно украденный леденец, пищалка и набитый опилками мячик на резинке – по дворовым меркам целое богатство. Но счастья не было, а в глазах были стыд и раскаяние, кои я прятал под надвинутой козырьком на лоб кепкой. И дрожали руки после того, как я удирал от погони. И язык комом торчал в пересохшем от страха горле.

Но все равно соблазн обогащения был слишком велик, и лишь только наступали ноябрьские, мы с Ленькой снова отправлялись на воровской промысел.

Так было во времена моего арбатского детства. Повзрослев и разбогатев, я бы заплатил старушкам миллион за их мячики и пищалки, чтобы искупить свою вину. Но, увы, у метро их больше не продают, да и старушки давно померли. Поэтому я твердо обещал себе, что больше не унижусь перед дьяволом, не стану заключать с ним унижающих меня сделок, а, наоборот, посрамлю и унижу его самого.

Но как, каким способом?

И тут мне попалась книга. Не буду называть ее автора (сие не суть важно), а лишь скажу, что в ней описывалось, как дьявол, вочеловечившись, принял облик американца, чье богатство исчислялось тремя миллиардами. Три миллиарда! И я решил, что заработаю… ну, не три миллиарда долларов, а хотя бы один миллиард.

Американец разбогател на том, что разводил свиней. Что ж, весьма достойное занятие, но ведь я способен извлекать звуки, куда более возвышенные, чем их хрюканье.

К тому же в свиней любят вселяться бесы. Но покажите мне хотя бы одного из них, кто вселился в молитвенную сонату Шуберта соль мажор. При малейшей попытке шубертовская молитва изгонит его вон.

И я стал зарабатывать. В программу моих концертов я непременно включал Шуберта, хотя публика с трудом выдерживает его «божественные длинноты», и даже сам Горовиц не отваживался испытывать ее терпение. Поэтому в зале на моих концертах становилось все больше свободных мест. Соответственно уменьшились и мои гонорары.

Мне пришлось сократить траты, ввести режим строжайшей экономии для моей семьи. Жена и дети, отнюдь не избалованные привычными удобствами и комфортом, приняли это с должным смирением. Мы даже продали виллу в Италии и особняк в Лондоне. И все равно ста миллионов мне не хватало, и я не знал, где их раздобыть, у кого, в конце концов, занять.

Тогда в одну из ночей, когда я ворочался с боку на бок, приснился мне некто и сказал:

– Не нужно тебе занимать. Лучше расплатись со мною другим способом.

– Продать тебе душу?

– Ну что ты! Зачем! Все это выдумки твоей матери. Я предлагаю тебе способ куда более цивилизованный. Вот ты любишь музыку, а ты мог бы ее чуть-чуть разлюбить или даже слегка… возненавидеть?

– Как же я тогда буду играть?

– Уверяю, ты будешь играть еще лучше, достигнешь совершенства, к чему призывал