Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Ну, если совсем чуть-чуть… А сто миллионов точно у меня появится?

– Обещаю. Причем без всякого Шуберта, без его молитвенных воздыханий.

– Что ж, пожалуй, я согласен.

– Вот и отлично. Подмахни для порядка один документик, и сотня миллионов у тебя вскоре будет в кармане. Или в конверте из почтовой бумаги – как тебе больше нравится.

– Лучше в конверте. Кровью подписать?

– Ну вот еще… Обычными чернилами. Они у тебя есть?

– Найдутся.

– Кстати… – Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, прикидывая, стоит ли все договаривать до конца. – Не принимай меня за дьявола. Я не достоин такой чести. Я всего лишь чиновник… чиновник финансового ведомства, канцелярская крыса, ха-ха!

Я и подмахнул. И случилась тогда со мной история…

Глава первая. Хлеб, намазанный горчицей

Раньше я себя не интересовал. Более того, я забывал о себе, поскольку меня всецело поглощала музыка – не только написанная для фортепиано (хотя любому исполнителю свойственно отдавать предпочтение своему инструменту), а музыка вообще, и я мог слушать Двойной концерт Брамса так, словно одновременно играю и на скрипке, и на виолончели.

Я преклонялся и благоговел перед Брамсом, как когда-то перед ним благоговела и преклонялась вся Вена, но меня так же захватывали Бетховен, Шопен, Чайковский и, конечно же, божественный Моцарт, коего все эти композиторы ставили выше себя и возводили на недосягаемую высоту.

А тут такой казус: рядом с великим Моцартом – я, чье обучение игре на фортепиано началось с его простенькой (хотя и не такой уж простенькой) до-мажорной сонаты. Или даже не самим с Моцартом, а с его гениальными исполнителями – Рихтером, Гилельсом, Юдиной.

Ну что во мне может быть интересного! Не мои же потуги играть ровно и чисто, как по метроному, педантично соблюдать все ремарки, крещендо, диминуэндо и при этом стараться не задевать (от излишнего старания непременно заденешь) соседних нот.

Поэтому во мне не было никакого желания посмотреть на себя со стороны, сравнить себя нынешнего с тем, кем я был год или два назад, а тем более – найти сходства и различия между собой и другими, хотя бы теми же несчастными, посещающими класс профессора Хутарева-Гарнишевского, выслушивающими его наставления и пытающимися выполнить его требования, не просто высокие, а попросту невыполнимые, поскольку наш профессор требовал от нас совершенства.

Требовал в тайной надежде, что мы этого совершенства никогда не достигнем, поскольку достижение означало бы, что мы играем как он, а этого, знаете ли, допустить нельзя – никак нельзя, поскольку он должен оставаться для нас недосягаемым, наш профессор, иначе напрочь теряется смысл его сидения в классе. Иначе для него лучше было бы бросить преподавание и запереться дома со своим роялем, чтобы усиленной тренировкой еще немного поднять риску на шкале совершенства и утвердиться в мысли, что он для нас – недостижимый образец.

Истинный артист не может быть полностью чуждым тщеславия. Даже великая смиренница Юдина с тайным удовлетворением и небрежным высокомерием говорила о своих самых лучших ученицах: «Все равно они не сыграют как я». А чуть менее великий и более легкомысленный Нейгауз, пытаясь возвысить – вознести – своего любимца Рихтера над сонмом прочих учеников, хвалил октавы Гилельса в Шестой рапсодии Листа с единственной целью его осадить, слегка унизить и намекнуть, что, кроме октав-то, там, собственно, ничего нет.

Так было когда-то, но теперь я с вкрадчивым удовлетворением замечаю, что становлюсь для себя интересен. Конечно, это не значит, что я наконец-то дотянул до Рихтера, Гилельса, Юдиной, а тем более – до Моцарта. Тут все осталось по-прежнему, и никаких иллюзий у меня нет. Но причина моего интереса в том, что я в студенческие годы нищебродствовал. Случалось, что с голодухи (все деньги я тратил на ноты) я поедал в столовой хлеб, намазанный горчицей, благо он был бесплатным.

Я вечно занимал до стипендии и однажды даже занял у самого профессора Хутарева-Гарнишевского, который выпучил глаза от такой наглости, но все же полез за портмоне и протянул мне хрустящую купюру: «Без отдачи, любезный! Без отдачи!»

Теперь же я мог бы отомстить профессору за столь оскорбительную щедрость и вернуть долг, положив на его счет в банке такую сумму, которая ему и не снилась. Раньше государство освобождало гениев от обременительной обязанности быть богатыми. Всю заработанную на гастролях валюту оно заботливо отбирало для своих нужд, гений же за свои концерты получал сущие крохи – едва ли больше главного инженера, квалифицированного токаря или фрезеровщика. Поэтому и столь велик соблазн был – навсегда покинуть родное отечество, чей дым так сладок и приятен, но вот беда – в горле от него першит. Поэтому многие не возвращались с гастролей, оставались при своих честно заработанных деньгах и получали к тому же заграничные паспорта – уже не временные, а постоянные.

Но после крушения поезда на железной дороге социализма положение изменилось. Валюту теперь никто не отбирает, и я, гастролирующий артист, становлюсь неслыханно богат. По европейским и американским меркам это никого бы не удивило, но я богатею, будучи гражданином своего отечества, и при этом зарабатываю не банковскими аферами, не махинациями на бирже, а всего-то игрой на фортепиано, это же поистине удивительно.

Об этом не могли мечтать ни Рихтер, ни Гилельс, ни тем более Юдина, вечно занимавшая у своих друзей и знакомых и при этом просившая их: «Если не можете дать, то просто не давайте, и не надо объяснять почему».

Я бы, конечно, не стал ничего объяснять, одалживая Марии Вениаминовне деньги (разумеется, без отдачи), поскольку зарабатываю десятки миллионов долларов в год. И это притом, что, как правило, я позволяю себе дать один клавирабенд в три-четыре дня. Давал бы больше – эта сумма подскочила бы вдвое, а то и втрое.

И это, наверное, во мне самое интересное.

Во всяком случае, с этого начинается большинство интервью, кои у меня берут журналисты, и меня одолевает соблазн сказать им, как Владимир Горовиц однажды ответил на подобный вопрос одному американскому прыткому писаке: «Молодой человек, что говорить обо мне! Моя карьера сделана. Лучше поговорим о вас: вам еще все предстоит».

Блестящий ответ – ответ Зевса-громовержца, восседающего на Олимпе в окружении других богов, завистливых, но покорных его державной воле! Я, конечно, не Зевс, а так себе… мелкий божок (впрочем, не такой уж и мелкий и