Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

забрезжил, возник, словно некие флюиды, посылаемые роялем, некая источаемая им аура – именно роялем, а не скрипкой и виолончелью, на которых пилили (игра без рынка – это пустая пилка дров) мои мать и отец.

Произошло легкое смещение – сдвиг, какие случаются в летнем небе, когда одни облака рассеиваются и исчезают куда-то подальше от глаз, а другие, напротив, придвигаются к зрителю, обретают богатырские размеры, четкость и выпуклость. Так случилось с тремя инструментами – роялем, скрипкой и виолончелью. Скрипка и тем более виолончель стали понемногу исчезать с большой концертной эстрады, а рояль, напротив, придвинулся, воцарился (недаром он – королевский) и заслонил собой все.

Публика перестала понимать музыку, написанную для струн и смычка. Зато музыка, созданная для струн и молоточков, публику подкупила, стала ей ближе, доступнее и в конце концов целиком – безраздельно – завладела ее вниманием.

Завладела, поскольку рояль победил конкурентов своими огромными размерами. Это бала не фитюлька вроде скрипки, а отливающий черным лаком гигант, напоминающий лимузин или даже катафалк – тем более что и колесики у него были, и крышка откидывалась, что вместе с черным фраком пианиста казалось образцом респектабельности и импозантности. При этом рояль успешно потрафлял изысканному вкусу натур художественных и даже богемных, недаром его самого сравнивали с выкройкой фрака и его золотистые внутренности, отраженные в поднятой крышке, напоминали средневековый город без крыш.

Кроме того, за роялем не надо было сидеть, расставив ноги, как за виолончелью. Поза виолончелиста несколько смущала и коробила публику, как подчиненных генерала коробит его по генеральской рассеянности не застегнутая ширинка.

Словом, рояль завладел рынком. Если раньше он дружил со скрипкой и виолончелью, охотно разыгрывая трио Чайковского и Грига, то теперь подобная дружба кончилась.

Кончилась, потому что скрипка и виолончель оказались если и не совсем непригодными для рынка, то, во всяком случае, перешли на роль свиты, призванной по всем законам сцены играть короля.

Глава третья. Избранные

Если посеянные на грядке семена под влиянием накрапывающих дождей и пригревающего солнца дружно прут из земли и дают слишком много всходов, заботливому хозяину приходится их проредить. Выдернуть чахлые и слабенькие и оставить на грядках самые сильные и крепкие, чтобы тепло и влага доставались лишь им одним, обеспечивая их бурный рост.

Точно так же и рынок…

Словно заботливый хозяин концертных залов, кресел партера, амфитеатра и галерки с выгнутыми спинками и лаковыми подлокотниками, он проредил самих пианистов. Все они милейшие, симпатичнейшие люди (хотя попадаются среди них и угрюмцы с характерами цвета бутылочного стекла), но вот беда: их оказалось слишком много. Много или, вернее, многовато: это слово наглядно показывает, как множество превращается в мягкую, рыхлую, комковатую, проседающую вату. И в этой вате вязнут ноги тех импресарио, кои пытаются устраивать концерты и при этом не прогореть на аренде залов, обеспечивая себе хоть какую-то выручку.

Множество есть множество – выпускников музыкальных академий, школ и консерваторий, коих мамы когда-то водили за руку, дожидаясь в коридоре, пока дети позанимаются с профессором, и мечтая об их будущей славе. А теперь они сами водят под ручку состарившихся мам, чтобы они сослепу не споткнулись на ровном месте.

Славы же как не было, так и нет. Не снизошла. Тепла и влаги на всех не хватило. Хватило бы, если б не было рынка. Но у него свои законы, и он не может позволить всем играть для своей публики. Это не только мельчит и распыляет денежные средства, но и вообще непозволительно, поскольку противоречит всем законам конкуренции, борьбы за выживание. Это вносит в концертный бизнес слишком умиротворяющую гармонию. Успокаивает. Расслабляет. Не дает сильному вцепиться в горло слабому и поэтому угрожает устоям рынка.

Так, согласно Евангелию, с брачного пира (а рынок и есть своеобразный брачный пир) изгоняются те, кто явился не в торжественном – брачном – одеянии. Их ждет тьма кромешная и скрежет зубовный. Иными словами, приходится забыть о былых мечтах, расстаться с карьерой виртуоза и всю оставшуюся жизнь ставить пальчики розовощеким малышам, кои никак не вырастут из коротких штанишек, и разучивать с ними ту самую до-мажорную сонату Моцарта.

Дело не только в распылении денежных средств и невозможности зубами рвать горло слабому. Нет, тут есть одна тонкость. Оказывается, сама публика не выносит, когда пианистов много, и не выносит потому, что тогда ей приходится сравнивать. Приходится определять, кто лучше, кто хуже, а это для публики очень трудно. Нет ничего изнурительнее сравнения, и ни от чего так не портится настроение, как от мысли, что ты полный идиот, раз тебе все равно, кто играет на сцене – гений или полная бездарность.

Определить это бывает трудно даже для жюри конкурсов, испытанных профи, а для публики и вовсе недоступно. Между нами говоря, публика ведь дура. Полная дура. Особенно теперь, когда она ради престижа и снобизма повалила в концертные залы, забывая выключить свои мобильники, с энтуазизмом (промежуточная стадия между восторгом и энтузиазмом) аплодируя между частями сонат, за что исполнитель, создающий целостный образ, готов ее убить.

И убил бы, если б удалось вынести на сцену гранатомет…

Поэтому публику удовлетворит, если кто-то возьмет на себя обязанность отобрать для нее с десяток самых лучших пианистов, и все – больше ей не надо. Она будет довольна и счастлива. Будет слушать, наслаждаться музыкой (вернее, тем, что перед концертом удалось забежать в туалет, а новые, надетые по торжественному случаю туфли или ботинки, как оказалось, не жмут). В антракте же поедать пирожные, запивая их шампанским, чтобы потом каяться перед своими диетологами.

Вот и я попал в эту десятку избранных. Меня ангажируют на концерты по всей Европе. В Америке я тоже бываю, но, раз уж Рихтер ее не любил (а Юдиной и Софроницкому она и не снилась), соблюдаю правила хорошего тона – говорить о ней с легким, отчасти напускным пренебрежением. Меня приглашают на музыкальные фестивали, а их множество по всему миру – только успевай.

Сойдя с одного трапа самолета, я тотчас поднимаюсь на другой. Прислушиваюсь к двигателю, как опытный механик, поскольку при столь частых перелетах ужасно боюсь авиакатастроф, опасаюсь за свою жизнь. По просьбе жены я застраховал свои руки на огромную сумму. Ведь руки – это мой капитал, и я ему не даю залеживаться, постоянно пускаю в рост.

У меня сын и две дочери, а у них – множество друзей, подруг и подружек во всех странах мира, где у нас есть особняк, вилла, скромное ренессансное палаццо.