Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

и поступили. В пасть дьяволу мы ничего не бросали, но я присовокупил полученную пачку денег к тем миллионам, кои мне оставалось добрать до нужной суммы. А оставалось не то чтобы совсем немного – нет, сумма была порядочная, но все же она не ужасала, как раньше, и я надеялся, что вскоре он наступит, миг моего торжества над духом зла и противником человечества, его обличителем на Высшем Суде.

Глава шестая. Фотосессия в неглиже

Раз уж я дал послабу с роялем и позволил жене забыть на нем газету, этим воспользовалась моя дочь Габриэла (Габи), при всем своем кажущемся простодушии особа хитрющая, любящая с самым невинным, ангельским и кротким выражением морочить (дурачить) отца. Однажды она подошла ко мне, обняла и, глядя в наше венецианское окно, с деланым восторгом воскликнула:

– Папочка, смотри, какая прекрасная погода! Весна! Вся природа обновляется!

Обычно это означало, что сейчас последует просьба – отпустить ее за город (городом у нее называется исключительно Рим), дать ей денег на маленький спортивный автомобиль с откидывающимся верхом или разрешить потанцевать в элитном ночном клубе. Но сейчас просьба оказалась иная – позволить ее подруге Жанет провести у нас фотосессию.

– Пожалуйста, проводи, – сказал я, надеясь, что этим все и ограничится.

Но как я был не прав!

– Но только, папочка, фотосессия не совсем обычная. Фантазийная.

– Любопытно, что же это за фантазия взбрела вам на ум?

– М-м-м-м… Сниматься в неглиже.

– Ах, вот как! Ну что же… закройтесь на ключ и снимайтесь. Только оставьте мне щелочку, чтобы я мог подсматривать.

– Какой ты безобразник! Хорошо, хорошо, оставим. Но только, папуля… разреши моей подруге сниматься обнаженной на… твоем рояле.

– Что?! – Я посчитал, что ослышался.

– На твоем пре-крас-ном ро-яле, – раздельно повторила Габи, как повторяют для глухого. – Ведь это так оригинально! Так прикольно! Раньше никому и в голову не приходило.

– Да я вас… я вам… чтобы духу вашего не было! – Мне не хватало еще затопать ногами.

Габриэла уклончиво отвернулась, заслоняясь от меня плечиком. Она была готова во мне разочароваться.

– А что страшного? Ведь ты позволил маме положить на рояль пошлую бе-е-е-е. – Это произнесенное с брезгливостью слово означало у нее газетенку. – А тут на рояле будет лежать очаровательная молодая девушка с такой попочкой, такими сисечками, пушком в низу живота. Тебе самому понравится.

– Вы и правда разрешаете мне?.. Нет, я не собираюсь подсматривать. Очень мне нужно. Но – так и быть – разрешаю сфотографироваться, когда меня не будет дома, чтобы я не был свидетелем этого безобразия.

– Спасибо. Дай я тебя поцелую. – Габи встала на цыпочки и потянулась ко мне губами.

В ближайший четверг по предварительному сговору с Габи я покинул свое жилище и отправился фланировать по улицам. Издали я слышал, как Габи, Жанет и Некто в сером (назовем его так) посигналили у ворот нашего особняка. Когда створки ворот на мягких шарнирах распахнулись, они подкатили к боковому входу, развернулись и выбрались из черной лаковой кабины ретроавтомобиля, на каких когда-то ездили члены Политбюро.

И тут-то я разглядел, что Некто в сером, нагруженный фотоаппаратурой, был мужчиной. Вернее, парнем лет тридцати, в бейсболке, джинсах и жокейской куртке. «Хорошенькое дельце! Этот тридцатилетний нахал будет снимать неглиже – попочку, сисечки и прочие атрибуты!» – возмущался я, хотя, замечу, возмущался не без ревности и тайного желания оказаться на его месте.

Я хотел вернуться, чтобы пресечь это безобразие, возмутиться и даже поскандалить, если мне осмелятся возражать, но вспомнил о своей ревности и о том, как недавно сам игриво интересовался по поводу щелки, и махнул рукой. Пускай! Сейчас такие нравы. Вот только мой рояль, боюсь, меня проклянет… Так я подумал, но тотчас вспомнил, что я артист, можно сказать, богема, и негоже мне выступать блюстителем нравственности и поборником строгих нравов.

К тому же целомудрие – это свойство моей игры, моего отношения к музыке, моего внутреннего состояния, кое я пытаюсь донести до слушателей. Во внешнем поведении же я могу позволить себе все что угодно, и те, кто меня осудят (как осуждали Бодлера или Аполлинера), – лицемеры, книжники и фарисеи, далекие от живого искусства.

Глава седьмая. Препарированный рояль

Такой же аттракцион, как по случаю фотосессии, мы устроили с сыном Эдвардом, но только по другому поводу, и на этот раз зрителями были дочь и жена. И не только зрителями, но и группой поддержки, приглашенной сыном по тайному сговору с ними и призванной обеспечить ему победу в парламентских (наша семья – показательный пример парламентаризма) дебатах со мной.

Этой победой должно было стать мое согласие на экзекуцию рояля. Иными словами, на его препарирование.

Пусть не ужасается читатель (хотя у него и есть причина ужасаться). Препарирование рояля не подразумевает вскрытия его недр отбойным молотком, взлома корпуса, разрезания струн большими портновскими ножницами (и то не сразу возьмут – придется пилить ножовкой), сдирания войлока с молоточков и прочих варварских акций. Нет, препарировать – это всего лишь расположить разные предметы между струнами или на струнах, чтобы изменить звук рояля при исполнении так называемой ультрасовременной музыки.

Вместо того чтобы выписать под залог из тюрьмы беглых каторжников (своеобразных ультра), кои исполнили бы эту музыку на губах, ложках и мисках, для этой цели используется рояль, начиненный гвоздями, болтами и гайками, как взрывное устройство. Этой смертельной начинкой обеспечивается нужное звучание, соответствующее тому, что слышит композитор, сочиняя подобную какофо… пардон, музыку.

Скажем, композитору (вернее, изобретателю, по словам его учителя Шёнберга) Джону Кейджу заказали музыку для африканской пляски, а сцена была слишком мала, чтобы поместить на ней группу ударных. Пришлось ловчить и изворачиваться, и наш честный Джон (его имя совпадает с названием американской ракеты для доставки по адресу ядерного заряда – «Онест Джон») исхитрился и придумал способ, позволяющий заменить ударные – положить под струны противень и тем самым устроить внутри рояля ядерный взрыв.

Но это оказалось не слишком удобным приемом, поскольку взрыв был… ну, совершенно неуправляемым. И тогда честный Джон напихал меж струн болты и шурупы, чтобы достичь эффекта не столь разрушительного – управляемого – взрыва.

С этих пор и пошло: рояль постоянно препарируют. Многие пианисты относятся к этому спокойно, но я еще когда-то поклялся, что не позволю препарировать мой рояль. Для меня это кощунство – запихивать между струнами болты, шурупы, гайки, монеты, цепочки и ластики. Для меня это – надругательство над инструментом, и я обещал себе, что скорее соглашусь на трепанацию моего