Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

не продать ли ему попросту душу, как Паганини? А если это покажется мне банальным, то не пустить ли все денежки на какую-нибудь пакость? Скажем, не сговориться ли с дьяволом, чтобы прочитанная о нем книга оказалась последней и человечество больше не читало никаких книг, заодно не рождало новых идей, не совершало великих открытий, а лишь тыкало в свои дебильники (пардон, мобильники), отстаивало права сексуальных меньшинств и изобретало способы, помимо рояля, препарировать другие музыкальные инструменты – вплоть до препарированного симфонического оркестра?

А ведь к этому идет – вот они, явные признаки вырождения, и главный из них – упадок музыки. Этот упадок всегда был зловещим признаком надвигающейся катастрофы, и сейчас он налицо. Апокалипсис победным маршем шагает по планете. В свои наушники люди слушают отраву, принимая ее за музыку, причем слушают с задумчивым выражением и, что самое смешное, с переживанием на лицах.

Те же из них, кто все же бывает в консерватории, не удосуживаются (не устаю с отчаянием об этом твердить) отключить мобильники во время концерта и даже переговариваются по ним, прикрывая их ладонью, а потом аплодируют между частями сонат.

Великая Юдина уходила со сцены, если в зале перешептывались и шуршали обертками от конфет. А я привыкаю и терплю. Привыкаю и терплю. Однажды у нас за утренним чаем состоялся разговор.

– Папочка, как ты терпишь, если во время твоего концерта не отключают мобильники? – спросила Габи, накануне побывавшая на моем концерте и вынесшая оттуда печальный опыт – оказаться свидетелем подобных проявлений самого откровенного хамства.

– Не только не отключают, но и умудряются тихонько переговариваться по своим мобильникам.

– Считают, что им все позволено?

– Не совсем. Они не спрашивают позволения и не считают, что кто-то вправе им позволять или запрещать. Если рядом на них шикают или возмущаются, они воспринимают это так, будто кто-то судит их по собственным меркам, лезет со своими понятиями. И тут еще надо выяснить соотношение сил. Если он сильнее, они попритихнут, а если слабее, то отмахнутся, как от назойливой мухи, а то и вовсе не заметят. Что тут какие-то шавки тявкают, когда они, короли, отвечают на треньканье своих мобил. К тому же свои мобильники для них – непосредственное дело, сфера их интересов, символ принадлежности к кругу авторитетов, серьезных и уважаемых людей, а не какой-то мелюзги и сволочи, лезущей со своим нытьем и претензиями. Повторяю: мобильники – дело (как раньше говорили: знание – сила), вокруг же – петрушка, валяние дурака, клоунада, развлекалово, коим можно пренебречь. Вот они и пренебрегают… Раньше меня это злило и возмущало, но затем я понял, что таковы новые порядки и реалии жизни, кои изменить нельзя, и я смирился.

– А то, что теперь хлопают между частями сонат? Ведь при этом разрушается целостный образ, создаваемый пианистом.

– Ах ты, моя умница! – потянулся я к ней губами, умилился и едва не прослезился. – Ты еще помнишь про целостный образ! Если бы он создавался на благородном «Бехштейне» или «Стейнвее», хотя он уже не такой благородный, то о целостном образе можно было бы говорить. Но на сцене зала стоит, простите за грубость, вульгарная деваха по имени «Ямаха» или другая японская марка. Поэтому какой там образ! Одни молоточки! Тук-тук-тук, как сказано у Тургенева. И никакого образа нет и в помине. А значит, хлопают между частями или не хлопают – какая разница!

– Не слишком легко ты сдаешься?

– И это спрашивает моя дочь… гм… – Я многозначительно опустил глаза.

Габи забеспокоилась.

– Чем же твоя дочь тебе не угодила?

– А разве не она упросила меня позволить ее подруге?..

– Ах, ты об этом. Ну она, она. Виновата. Кто без греха, пусть бросит в меня камень.

– На мне еще большая провинность. Я после всего этого разлюбил – нет, слава богу, не музыку, а всего лишь рояль. Вернее, не то чтобы разлюбил, а исчез некий пиетет, благоговейный восторг, священный трепет.

– Ну, папочка! – Габи откинулась на стуле, словно ей понадобилось принять новую позу, чтобы выразить свое отношение к подобному признанию. – И это говорит пианист. К тебе явно кто-то подкрадывается на своих мягких кошачьих лапах.

– Кто же это?

– Твой друг Апокалипсис.

– Вот уж не дай бог иметь таких друзей. Как же быть?

– Надо срочно поехать за город, чтобы полюбоваться природой. Ведь природу ты еще не разлюбил?

– Насколько я помню, город для тебя – это Рим. Значит, мне следует побывать в пригородах Рима?

– Хотя бы в пригородах Москвы. А я буду твоей сопровождающей, – сказала дочь, доставая зеркальце и заранее прихорашиваясь, чтобы оказаться достойной сопровождать такую важную персону (и несчастного страдальца), как я.

Глава девятая. Монета за подкладкой

День был мглистый и облачный, но по-летнему теплый, даже немного душный, и я совсем упарился, пока мы с дочерью бесцельно бродили по лесу. Вернее, цель какая-то была, но, оказавшись в лесу, мы о ней забыли, словно теперь нам надлежало помнить о чем-то ином.

– Давай наконец присядем. Устал.

– Давай посидим немного, – сказала Габи, словно я ничего подобного не говорил, а ей первой пришла в голову эта мысль.

Мы сели на поваленную березу, сплошь покрытую замшелыми ромбиками, и я с блаженством вытянул ноги, убеждая себя, что все-таки хорошо в лесу, и даже пытаясь напевать козлиным голоском из Рахманинова: «Здесь хорошо…» Но вскоре бросил свой натужный вокал, поскольку не вытягивал верхние ноты, а пускать петуха и срамиться перед дочерью (Габи запомнит и когда-нибудь по-мелкому отомстит) не хотелось.

Да и мне, признаться, было не то чтобы плохо, но после стремительного марша по лесу (за дочерью не угонишься) сердце ухало где-то под самым горлом, во рту пересохло и перед глазами плавали желтые круги.

Поэтому я даже не шевельнул носком ботинка, чтобы спугнуть ползшего по нему майского жука (все ползает, перебирает лапками, гаденыш, хотя давно уже наступил июнь), и пощадил его – не стал давить каблуком. Ведь я же не варвар, ненавидящий в природе то, что нельзя замочить в уксусе, поджарить на углях и сожрать, перепачкав рот сажей.

Нет, я искушенный наблюдатель природы и ее тонкий ценитель – такой как Бетховен или Брамс, рисующий в своих интермеццо картины альпийских лугов и накрытых снежными шапками гор. Он – композитор, а я – исполнитель и поэтому срисовываю его картины, словно ребенок, наложивший на них прозрачную кальку и обводящий по контуру просвечивающее сквозь нее изображение.

Поэтому я стал чутко прислушиваться к шумам, шелестам, шепоту (едва слышное пиццикато у струнных)