Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Кроме того, дружбу можно поддерживать по интернету, и бывает, что мои дети ставят мобильники на обеденный стол, чтобы друзья участвовали в наших застольях. Милая причуда – я не против подобного спиритизма и вызова духов.

Так же как моя мать часто рассказывала мне о Паганини, я рассказываю моим детям притчу о брачном пире. На нашу серебряную свадьбу они заказали для нас с женой брачную одежду – заказали у лучшего французского портного, модельера с выдумкой и фантазией, и преподнесли нам.

«Ну вот, теперь никто не прогонит меня с брачного пира жизни», – сказал я, облачаясь в расшитую нотными знаками тогу. Знать бы мне тогда, что и в брачной одежде гостя могут прогнать, если он нарушит главное правило для всех возлежащих за столом – правило любви.

Глава четвертая. Газета как знак превосходства

Все домашние знают, что я не просто люблю мой рояль, а у меня к нему совершенно особое отношение – как у верующего к святыне, поскольку рояль не просто мое продолжение, а я и он, в сущности, единое целое. И разделить нас невозможно. Любой извлекаемый мною из его океанских недр и вскипающих, зыбучих пучин звук зарождается даже не на подушечках моих пальцев, соприкасающихся с клавишами, а глубоко в сердце – чьем? Моем? Его, рояля, сердце?

Праздный вопрос. Сердце у нас одно, и, если бы я вызвал врача, он мог бы прикладывать свою трубочку и к моей груди, и к струнам рояля, и даже к его педалям и медным колесикам: пульс был бы одним и тем же.

И это не красивая фраза, приберегаемая мною для интервью, хотя – чего там скрывать! – некоторые фразы я заготавливаю заранее и приберегаю для удобного случая, чтобы не выдумывать их на ходу. Но – не эту, потому что в этой – самая суть моего отношения к роялю, моей нежной, сентиментальной, суеверной (по Тютчеву), невыразимой, несказанной любви к нему.

Поэтому на моем рояле могут лежать только ноты и ничего больше. И жена, и дети хоть и не сразу, но все же хорошо усвоили это, и мне не приходится им повторять, что рояль не мебель, не платяной шкаф, не поднос для кофейного сервиза, не телефонный, не шахматный столик, хотя поначалу были попытки небрежно бросить на него снятый жакет или водрузить доску с шахматными фигурами. Рояль не шахматный движок, а музыкальный инструмент, и при этом – живой.

Но попытки были, и весьма настойчивые, поскольку домашние никак не могли усвоить мысль, что в доме есть предмет, который может просто стоять, занимать место, причем немалое, и на него нельзя положить… ладно, не телефонный справочник и не шахматную доску, но хотя бы снятые серьги, браслет, часы или бусы.

– Да что с ним сделается, с твоим роялем! – возмущались близкие. – Видите ли, он для тебя святыня и драгоценность, но ведь и часы, и бусы – это тоже драгоценности, стоящие немалых денег! Причем тобою же и заработанных!

– Вам только позволь начать, а уж там пойдет. Еще не хватало, чтобы вы положили на рояль газету! – бушевал я в подобных случаях, и все понимали: газета – это Святослав Рихтер.

Рихтер, устроивший однажды, еще в советские времена, скандал своей жене Нине Дорлиак за то, что она посмела забыть на рояле газету. И та, несмотря на свой деспотический норов, даже не пикнула в ответ и не смогла ничего возразить.

Об этом скандале потом судачила вся не только музыкальная, но и интеллигентская (диссидентствующая) Москва, поскольку газета – это идеология, Рихтер же ее посрамил, как он посрамил пражские власти за то, что те украсили зал для одного из первых его выступлений кумачовыми лозунгами и плакатами, Рихтер же спросил с недоуменно-ироническим (убийственная ирония) вызовом:

– У вас что – собрание?

– Нет-нет, – ответили ему, – концерт фортепианной музыки. Ваш концерт.

– Тогда сейчас же снимите.

И кумачовый апофеоз пришлось убрать.

Вот такой он был, наш Рихтер, враждебный всякой идеологии, ненавидевший Сталина и все-таки – наш. Когда пианист Рудольф Серкин в Америке уговаривал его остаться и даже готов был тотчас отправиться подыскивать ему квартиру, Рихтер охладил его пыл фразой: «Лучше я подыщу вам квартиру. В Москве. Переезжайте».

Обо всем этом мои домашние знали. Им не хотелось скандала на всю Москву. Хотя времена уже были не рихтеровские – зачем рисковать? Пусть я безумно люблю свой рояль, а они зато нежно любят меня. При этом они достаточно благоразумны, чтобы не повторить ошибку Нины Дорлиак – не оставить по рассеянности на моем рояле газету.

Газета – это Рихтер, а мы – это мы. Вот пускай он и отвечает за свои скандалы, нам же до них нет никакого дела. Играй спокойно, папочка, на своем прекрасном рояле и будь уверен, что никто не забудет на нем газеты.

Но после моего сна и подписанного документа, который угодливо подсунул мне дьявол, я стал замечать, что моя любовь к роялю, кажется, никуда не делась (вот она на месте – можно пощупать), но при этом я становлюсь терпимее к нарушениям его суверенитета и уже не так отчаянно его защищаю.

Ну что я, в конце концов! Старею я, что ли? От рояля не убудет, если кто-то из моих девочек положит на него серьги или браслеты. И у меня даже промелькнула кощунственная мысль, что и газета на рояле – это всего лишь Рихтер, а никакое не преступление, поскольку он, Рихтер, давно уже превзойден и среди пианистов, входящих в десятку, есть такие, кто играет лучше него.

Я, конечно, не позволил себе подумать, что и мне дано в чем-то превзойти Рихтера, который когда-то был для меня гением и богом. Но в то же время я допускал, что по некоей тайной закономерности газета, положенная на рояль, могла стать знаком моего превосходства.

Глава пятая. Удерживающий

Как говорится, вот вам и сон в руку…

Однажды, вернувшись домой раньше обычного, я застал жену за осквернением святыни. Может быть, она была чем-то расстроена или пребывала в рассеянной задумчивости, как это свойственно обеспеченным женщинам, не привыкшим думать о насущных нуждах, но я увидел на рояле купленную ею газету. Жена всегда покупала «Неделю», прочитывала лишь последнюю страницу и выбрасывала в пакет для мусора, но сейчас эта «Неделя» с портретом ненавистной мне безмозглой дуры, имеющей наглость выдавать себя за актрису, бесстыдно валялась на моем рояле.

Увидев меня, возникшего на пороге, словно тень отца Гамлета,