Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Заслонилась, ожидая, что сейчас последует растрава, расправа, разборка, – от смущения не знаю, какое выбрать слово. Но была весна, на стеклах под припекающим солнцем золотилась пыль и сверкали царапины. Мы собирались поехать на Новопесчаную улицу, чтобы взглянуть на четырехэтажный сталинский ампир – дом номер семь, послевоенной застройки, где когда-то жил Софроницкий, и, может быть, отыскать его бывшую квартиру, и мне не хотелось портить нам обоим настроение.

Поэтому я мягко улыбнулся, накрыл ладонью руку жены, побуждая ее к тому, чтобы она не слишком переживала (и пережевывала обиду на меня) и сказал:

– Ничего страшного, дорогая. Ну газета… что ж теперь. Я не придаю значения.

– А твой рояль? И твоя любовь?

– Главное – это моя любовь к тебе и нашей семье. А рояль… ему ничего не сделается.

– Как ты великодушен! – Жена обняла меня за плечи и положила голову мне на грудь, не зная, как еще выразить свою признательность и готовность на любые уступки. – Если ты хочешь позаниматься, мы можем отложить Софроницкого.

– Зачем же откладывать. Софроницкий нам этого не простит. В конце концов, мы любим музыку, а рояль… рояль – это не музыка, а всего лишь инструмент, на котором ее исполняют.

– Но ведь ты говорил, что он живой…

– Главное, чтобы мы оставались живыми, а не превращались в музейные мумии.

Я был собой доволен. Обычно я говорю с запинками, путаюсь, сбиваюсь, мне трудно подыскивать слова (как всякий музыкант, я косноязычен). Но тут каждое слово было на месте (как каждая нота у Софроницкого при исполнении Скрябина), я казался себе красноречивым и убедительным. А главное, я перестал быть чучелом огородным в дырявом пиджаке и с кастрюлей на голове вместо шляпы, охраняющим от потравы доверенные мне грядки.

На Новопесчаной улице мы разыскали дом Софроницкого. Мы обошли его кругом, благоговейно осмотрели, прислушались, не доносится ли из окон музыка, и стали расспрашивать старожилов, сидевших на лавочке, где могла быть квартира великого пианиста. Впрочем, мы не упоминали о том, что он великий, иначе нас могли не понять, а просто излагали суть дела: вот, мол, жил тут один музыкант… играл на пианино (мы не стали всуе поминать рояль)… не знаете, в какой квартире?

На звук голосов к нам вышла маленькая, сгорбленная, фиалковая старушка с острыми локотками и большими, мужскими, жилистыми кистями рук. Она была в шляпке с вуалькой, забивающей рот при порывах влажного ветра (приходилось откашливаться и отплевываться), старомодных ботах на застежках и заношенном пальтеце с оторванным наполовину хлястиком. Я бы никогда не подумал, что так могут выглядеть вестницы судьбы.

Старушка отвела нас в сторону и возмущенно воскликнула срывающимся фальцетом:

– На каком еще пианино! Что за глупости, почтеннейшие! На рояле! На рояле марки «Бехштейн» с механикой, идеально приспособленной для исполнения Скрябина!

После этого она стала допытываться у нас, кто мы, откуда и почему ищем жилище великого музыканта. Я ответил, что я тоже музыкант, и назвал себя поклонником творчества великого артиста.

Тут она оживилась:

– А как вы относитесь к Рихтеру?

– Я его очень высоко ценю, но все-таки с годами пришел к выводу, что Софроницкий выше.

Надо было видеть, как просияло ее покрытое паутинной сетью морщинок лицо.

– Вы совершенно правы. Конечно, выше! Я тоже его поклонница. В этот дом я переехала уже после смерти Владимира Владимировича. Мне хотелось, чтобы у его духа было здесь пристанище, чтобы Софроницкий не чувствовал себя здесь покинутым и одиноким. Ведь, на библейском языке, он был удерживающим…

– Кем-кем? – спросила жена, с трудом понимавшая библейский язык.

– Ну как же так!.. Вы не знаете! Удерживающим мир от Апокалипсиса… Теперь же Апокалипсис может наступить хоть завтра, если уже не наступил.

– А-а, – произнесла жена, словно теперь она что-то поняла.

Было заметно, что старушка немного пожалела о своей откровенности. Но при этом была настолько снисходительна, что не лишила нас своего расположения, хотя и сочла нужным оговориться:

– Вот такая была у меня, извините, блажь, но в то же время не такая уж и блажь, если разобраться. Однако я сейчас не об этом. – Ее лицо приняло серьезное и строгое выражение, она оглянулась вокруг: нет ли рядом посторонних, и продолжила: – У меня есть тайна, которую я решила вам открыть. Я всегда страдала из-за того, что Софроницкий беден. Конечно, не так катастрофически беден, как Юдина, но все-таки… Что он там получал за свои концерты! И я решила ему помочь. Зная, как он беспечен с деньгами, я заняла у него небольшую сумму, добавила свои накопления и накопления прочих софронисток (сумасшедших поклонниц) и положила ее в банк – по-тогдашнему сберкассу. На эту сумму стали набегать проценты, но я не трогала их, надеясь, что через некоторое время сумма удвоится, утроится и удесятерится. Шли годы, и сумма действительно росла. Наконец она превратилась в весьма солидный капитал. Я уже хотела найти невинный предлог, чтобы преподнести этот капитал Софроницкому, но тут великий артист скончался от страшного недуга. Последние месяцы Владимир Владимирович мучился от нестерпимых болей, хотя он избегал обезболивающих уколов, чтобы выстрадать все до конца. Он даже находил в себе силы шутить, что эти боли посылает ему Анна Болейн, вторая супруга Генриха VIII Тюдора, чья казнь за измену и прочие обвинения сделали ее ключевой фигурой английской реформации.

– Ах, это ужасно! – воскликнула жена, по любому поводу принимавшая обезболивающее.

Фиалковая старушка с мужскими руками выдержала паузу, чтобы сотрясение воздуха, вызванное этим восклицанием, немного улеглось. После этого она невозмутимо продолжила:

– Его родственникам я не доверяла, и деньги по-прежнему лежали в банке. Более того, оказывались целехонькими, несмотря на все финансовые катастрофы: уж и не ведаю, чья на то была воля. Они и сейчас там лежат, и меня мучит совесть, что я не вернула Софроницкому долг. А ведь мне скоро умирать. Поэтому я возвращаю долг вам. Прошу вас проводить меня до банка, взять эти деньги и распорядиться ими по своему усмотрению. Но только умоляю: не тратьте их на благотворительность. Благотворительность в наше время такой же блеф, как и все остальное. И не надо громоздить мрамор на могиле артиста. Потратьте их на себя: у вас же есть свои эгоистические интересы. Эгоизм честнее, чем бескорыстное служение людям, обществу, человечеству в целом и прочая белиберда. Если же вы чужды эгоизму, найдите другой способ распорядиться деньгами – какой угодно, хоть бросьте их в пасть дьяволу.

Так мы