Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

лесного оркестра, внимать, как лягушки выпевают свои рулады в соль мажоре, ловить расширенными ноздрями, как потягивает сладковатым запахом застоявшейся тины (гнильцы) из болотца и не просохшей после дождя грязи.

А что за отрада – наблюдать за стрекозами, как они в больших очках первых пилотов двадцатых годов планируют на прозрачных слюдяных крыльях над цветками клевера и ромашки. Или, застыв в воздухе, замирают от неги, трепеща крыльями так, чтобы не падать и в то же время не двигаться с места, и их слюда истаивает, сами же крылья становятся бесплотным свечением, эфирным мерцанием, утратившим всякую материальность.

А в отпечатках велосипедных шин на глинистой лесной дороге тем временем хозяйничают муравьи, перетаскивают свои отвратительные белые яйца, поедая самые негодные и оттаскивая в сторону годные.

– Ах, как хорошо было в лесу! – воскликнула Габи, стараясь выразить то, о чем я молчал, но при этом явно хотел, чтобы кто-нибудь выразил это вместо меня. – Ты со мной согласен?

– Согласен и лишь могу добавить: ах, как хорошо! Только почему было? Сейчас тоже, по-моему, хорошо.

Она была удовлетворена моим ответом, но, похоже, не удовлетворена чем-то в моем настроении. Или, наоборот: удовлетворена моим настроением, но не удовлетворена до конца моим ответом. Такая уж у меня дочь. Сразу и не разберешь, что там у нее на уме, а что на языке.

– Было потому, что было минуту назад. А сейчас уже не так хорошо…

– Разве? – спросил я, похлопывая себя по карманам.

– Вон ты что-то ищешь у себя за подкладкой, а минуту назад ничего не искал…

– Просто у меня за подкладку завалилась монета, и я никак не могу ее достать.

– А природу ты любишь?

– Оч-чень люблю.

– Раньше ты просто говорил, что любишь.

– Но ведь очень лучше, чем просто.

– Хуже.

– Вот те раз!

– Хуже потому, что вы с мамой вскоре разойдетесь. – Габи постаралась сказать это как можно проще, словно подобный вывод был настолько очевиден, что не оставлял необходимости что-то усложнять.

– Что за глупости! С чего ты взяла? – Меня обескураживала ее проницательность, и поэтому я изобразил недовольство, словно мне больше нечего было изображать.

– Тебе перечислить?

– Ну перечисли, хотя я не знаю, что тут можно перечислять.

– Пожалуйста. Изволь. Я взяла это с того, что рояль свой ты больше не любишь. И природу не любишь. И маму тоже не любишь.

– Что же я, по-твоему, люблю?

– Наверное, ты еще не разлюбил музыку. А кроме того, ты любишь давить каблуком… майских жуков и доставать из-под дырявой подкладки завалившиеся туда монеты.

– Где ты видела у меня дырявую подкладку? И каких это жуков я раздавил?

– Видела, папочка. Представь себе, видела. И с бухгалтерией у меня все в порядке. Я подсчитала, что в этом мае… – Дочь не выдержала, прыснула себе в ладошку, а потом долго не могла унять беззвучный смех, от коего ее била дрожь. – В этом злосчастном мае ты раздавал пять жуков, не считая тех, кои наверняка были, но я их не видела.

– Что? – Я не расслышал сказанного, поскольку думал о своем.

– Я говорю, что… извини, это, конечно, ужасная глупость, но в этом мае.

– Нет, природу я люблю. – Я продолжал о чем-то думать. – Вернее, я ее ненавижу. – Я наконец достал из-за драной подкладки монету и подбросил ее на руке как подтверждение важной для меня мысли.

Глава десятая. Паузы и медленные темпы

Как пианист я с некоторых пор полюбил паузы и медленные темпы. Хотя я могу справиться с самыми головоломными (вернее, ломающими и голову, и пальцы) пассажами, я предпочел карьере виртуоза, подобного Иосифу Левину, карьеру музыканта, а это отнюдь не одно и то же. Виртуоз поражает техническим блеском, а музыкант – глубиной проникновения в музыку.

В этом смысле знаменательно, что Розина Левина не поддалась соблазну создать из своего лучшего ученика Вана некое подобие мужа, а пошла дальше и воспитала нам Вана Клиберна, тончайшего музыканта с блестящей техникой и поразительной чувствительностью к спиритуальным аспектам музыки Чайковского и Рахманинова, обладавшего способностью разговаривать с Богом, как сказал о нем патриарх русской исполнительской школы Гольденвейзер, когда-то игравший в Ясной Поляне для самого Толстого.

Во всяком случае, таким он был во времена Первого конкурса Чайковского, хотя некоторые (к примеру, Лев Оборин) считали его шармером, чарующим публику. Но первую премию Ваня все-таки отхватил.

Не буду вдаваться в подробности этой истории, но отмечу, что и многоопытное жюри находилось под явным гипнозом молодого американца, коего к тому же поддержал Хрущев, пошляк и авантюрист, вознамерившийся догнать и перегнать Америку и по своему мышлению неспособный подняться выше этого унизительного для русских лозунга, словно уж такие мы отсталые, что единственное наше спасение – кого-то догонять, хотя еще неизвестно, догоним ли.

Сам я виртуоз первостатейный. В молодости я мог исполнить разом все Двенадцать этюдов Листа высшего исполнительского мастерства, кои принято называть трансцендентными, недоступными по сложности обычному пианисту. Да и не только обычному и заурядному, но и такому, как Рихтер, который из двенадцати играл не все, а избегал, к примеру, «Мазепу» и заключительный этюд «Метель». Впрочем, я думаю, что и сам Моцарт в страхе убежал бы от них, захлопнув крышку своего клавесина, поскольку трансцендентное ему являлось в других формах («виденье гробовое»), да и у него попросту не хватило бы руки для таких дьявольски изощренных пассажей.

В эпоху Моцарта носили и пудрили парики и играли гаммы, после третьего и четвертого пальца подкладывая снова первый, а вот сыграть пятью и рассыпать по клавиатуре бисер мельчайших нот – об этом и не мечтали. Это казалось нарушением всех законов и правил – казалось, пока не пришел Лист, второй после Паганини реформатор инструментальной техники.

Я же могу смело назвать себя наследником Листа (мой консерваторский профессор учился у Александра Зилоти, а тот брал уроки у Листа) – и по части виртуозности, и по части проникновения в музыку. Но с годами музыкант во мне решительно победил виртуоза: я стал предпочитать музыку, простую по фактуре, полюбил паузы и медленные темпы.

О, пауза! Многие пианисты не знают, что с ней делать, стремятся ее сократить, ужать, скомкать, а то и вовсе избежать. Между тем пауза – звучит, паузу надо уметь слышать, поскольку она подобна тому веянию тихого ветра, в коем являет себя Бог. То же самое и медленные темпы. Они позволяют проникнуть в неведомые глубины музыки, выявить то, что, может быть, не слышал и до конца не распознавал сам композитор и что было внятно лишь ее