Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Она, фамилия эта, явно где-нибудь плохо лежала, а он походя и прикарманил. На такие фокусы он тоже мастак, хотя актерского мастерства это ему не прибавляет. Актер он дюжинный, таких на Руси – как моих однофамильцев Петровых. По сравнению с ним я единственный и неповторимый – своего рода Крузенштерн, хотя это звучит как парадокс.

3

Дачный участок Борис Крузенштерн получил уже после меня. Получил не без натужных стараний и горемычных мытарств, поскольку его драгоценное время никто не ценил (как ювелиры не ценят дешевые подделки) и с ним особо не считался. Вот Боренька и волочился по кабинетам, канючил, уламывал, намекал на ответную благодарность и все-таки… своего добился.

Такова была система: откажут, еще раз откажут и – чудеса в решете (а решето – система развитого социализма) – все-таки дадут.

Вот и Бореньке Крузенштерну в конце концов дали!

Дали, чтобы потом не говорили, будто у нас не дают или дают, но, конечно, не всем, а лишь некоторым. С точки зрения тогдашней театральной номенклатуры, Боренька был именно всеми, но силою ее, номенклатуры, неписаных законов попал (вломился) в некоторые. Причем чудом пристроился рядом со мной, присоседился, прилип, поскольку еще со времен нашей учебы в Щуке (есть такая Щука, которая клацает зубами и заглатывает мелких карасей) привык быть моим послушным подлипалой.

Из боязни, что Щука его брезгливо извергнет из своих недр – отрыгнет, – он жался ко мне и никогда не отрывался в свободное плавание. Да и талантом не взял, чтобы плавать на свободе, в открытом море. И после нашей учебы Боренька тоже исправно уступал мне право, как ледоколу, взламывать лед, а сам барахтался и плыл в моем фарватере.

Плыл в надежде получить хоть жалкую ролишку, эпизодик и готов был согласиться даже на массовку, чтобы заработать сотню-другую (по тем, еще советским деньгам). Большего ему не светило, поскольку… ну куда ему с такой, простите, физией, щуплой фигуркой гривастого шахматного конька и вообще затрапезной внешностью – только милиционеров играть.

Милиционеров, участковых, регулировщиков, поскольку на Феликса Эдмундовича он – даже с его эспаньолкой – все же никак не потянет.

А кому они были тогда нужны – милиционеры: лишь в кадре махнуть жезлом или раскрутить его за шнурок, этот жезл, как пропеллер. Или засвистеть в милицейский свисток – вот и вся их мизансцена.

Детективы почти не снимали, считая их продукцией второго сорта, развлечением сторожей и вахтеров (у них в будках вечно мигает телевизор). Приличная публика детективов гнушалась, фыркала и называла дефективами.

4

Но вот Союз нерушимый напоролся килем на ледяной торос, получил пробоину и, словно гигантский «Титаник», пошел на дно. Идеологии и номенклатуры не стало – их смыло, как с палубы кресла и шезлонги. Вернее, они до неузнаваемости преобразились, хотя эта неузнаваемость все же была узнаваема: шезлонги превратились в лонгшезы.

Иными словами, идеология стала политкорректностью. Номенклатура обратила былую власть в деньги и назвалась национальной элитой. А та ради престижа все тужилась родить национальную идею, не уступающую китайской или американской мечте. Все это признаки интересного времени, которые почему-то скучно (и грустно) описывать, поэтому я не буду вдаваться в подробности, а из их множества приведу лишь одну.

Вместо прежнего достославного кино в пробоину советского «Титаника» мутным потоком вперемешку с жирными пятнами масла из затопленного машинного отделения, фекалиями из прорвавшейся канализации и ледяным крошевом хлынули… сериалы. Выпер, как сорняк, и бесстыдно воцарился над порослью прочих жанров детектив, а с детективом оказался востребованным и милиционер.

Для Бориса Крузенштерна наступила золотая пора. Он был нарасхват. Телефон в кармане не умолкал, заливался соловьем, выкидывал коленца – щелканья, свист, дробь, раскат, клыканье и пульканье. Бореньку приглашали повсюду, и не на пять минут в кадре. Его съемочное время мерялось днями, сутками, неделями. Соответственно и заработки подскочили до шестизначной цифири.

Иными словами, Боренька разбогател – стал козырным тузом, олигархом, миллионером. Он не сразу освоился с этой ролью, как с новым малиновым пиджаком: где-то жало, теснило, где-то, наоборот, казалось слишком широко, обвисало. Но он все же приноровился, освоился. Роль есть роль – куда от нее денешься.

Только фамилию пришлось сменить. Крузенштерн – фамилия не афишная, слишком заковыристая, сразу и не произнесешь, язык сломаешь. Для звезды нужно что-нибудь попроще и при этом позазывнее, чтобы публика на нее, как на прикорм, клевала.

И стал он Борисом Крузо, как герой романа Дефо. Собственно, мог бы стать и самим Дефо, но решил не зарываться. Все-таки публике всегда импонирует, если в звезде есть немного скромности. К тому же не следует забывать, что русскому артисту стыдно быть богатым, а тем более выпячивать свое богатство. Боренька об этом где-то услышал, призадумался, намотал на ус и решил, что богатство надо скрывать – прятать от посторонних глаз за берлинские стены.

Тогда-то он и стал на меня напирать, чтобы сменить разделяющий нас забор. Ну что это, Иван Семенович, не забор, а срамота. Ваш тезка Козловский такого постеснялся бы, а вам и вовсе негоже. Снести его к чертям и заменить на новый! Все издержки Боренька обещал оплатить. Но я всячески противился. Слишком дорог мне был мой облепленный улитками, источенный червем забор – дорог как последняя защита от напирающего лиха.

Да и любил я его, трогательно привязался к нему и его улиткам, как вообще любил свою бедность, одиночество, заброшенность и ненужность. Жена от меня ушла – тихонько улизнула, как только над нами замаячил признак коммунизма, иначе говоря, беспросветной бедности. Меня выжили из театра, перестали приглашать в кино даже на маленькие роли, словно с моими выверенными жестами, позами и интонацией под ноту соль я все у них разворочу, всех пристыжу, своими завышенными требованиями перепугаю, разгоню молодых артистов, у которых не то что таланта – элементарной техники нет. И они не знают, что делать со своими руками и тем паче с лицом, коему свойственны лишь два выражения, памятные им по детству: «мама, я больше не буду», «папа, дай мне на мороженое».

Сын мой стал банкиром, и они с матерью купили домик то ли на Крите, то ли в Майями, но меня туда не зовут, словно я и их могу пристыдить и перепугать. Для всех я пугало огородное. Для всех – потускневшая эмблема, пережиток эпохи.

Но не надо меня жалеть. И таким пережитком я как-нибудь проживу. Я еще способен иногда каламбурить. У меня есть мое имя, и оно меня зовет, не знаю только