Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Скажу по секрету: я на всякий случай готовлю – репетирую тут на даче – новую роль. Это, наверное, смешно, и я никому своего секрета не раскрываю, но вот репетирую дядю Ваню, который вместе с Соней мечтает еще увидеть небо в алмазах. Иногда увлекусь, зайдусь, перестану сдерживаться, и мой дребезжащий голосок разносится по всему дачному поселку.

На митинги бывших коммунистов я не хожу, но по Союзу нерушимому меня грызет проклятая ностальгия. Жалко мне Тотошу – нашего тоталитарного недоросля, ленивца и увальня. И больше всего я жалею, что Ленина когда-то не сыграл. Надо было добиться, втереться, даже напроситься и сыграть вопреки всему. Но я напрашиваться не умею. Потому и не сыграл, о чем сейчас и жалею.

5

В заборе, разделяющем наши с Боренькой дачи, есть вскоробившаяся от дождей штакетина, висящая на одном верхнем гвозде. А рядом вторая – такая же. Достаточно развести их по сторонам, как ноги циркуля, и в заборе появится дырка. В эту дырку однажды с трудом протиснулся располневший адмирал Крузенштерн (так я, насмешничая, зову Бореньку) и направился по кирпичной дорожке прямо к моей террасе.

В милицейском кителе и фуражке, словно не успел их снять после съемок, в сапогах, заляпанных грязью (вчера лил дождь), почему-то с портфельчиком, он выглядел диковинно и отчасти даже шутовски.

Я вышел ему навстречу, а у самого мелькнула мысль: «Наверняка снова насчет забора». Но вид у Бореньки был такой шальной, глумливый, веселый и при этом решительный, с дальним прицелом, я бы сказал – адмиральский, что в меня тут же закралась другая мысль: «А не хочет ли он купить у меня дом и участок – разом со всеми заборами?»

Я пораскинул мозгами и удивился, как эта мысль не посетила меня раньше, настолько она показалась мне естественной и логичной. Бореньке, конечно же, охота расширить свои владения, а тут под боком такой кусок – как его не заглотнуть? Капитал ведь все заглатывает, недаром Ленин называл его акулой. Я же для капитала – плотва, мелкая рыбешка, которую только чуток втяни, и она сама проскакивает между зубов, ее и жевать не надо.

С этой не слишком веселой мыслью я слабо пожал руку Бореньке.

– С чем пожаловала ко мне родная милиция?

И тут он меня удивил, заронил в меня сомнение по части моих мыслей:

– Поговорить, Иван Семенович.

«Ну и хитрец! – думаю. – Дипломат. Издалека заходит».

А сам простачка изображаю, наивничаю и немного паясничаю:

– Погово-о-орить? – спрашиваю, как будто это действо – разговор – не из Боренькина репертуара.

Он же упрямо стоит на своем:

– Поговорить. Не абы как, а по душам, Иван Семенович. У вас выпить есть?

Это совсем уже странно, и я спрашиваю с оттенком легкой, порхающей, мотыльковой неприязни:

– А у тебя что – кончилось?

– За три дня все выжрал…

Я поморщился.

– Ты хоть выражайся поприличней. Все-таки перед тобой народный артист. – Я не без гордости почувствовал, что все еще могу себя не уронить и хотя бы сослаться на свои титулы.

Бореньку это слегка умягчило:

– Извините, я хотел сказать: вылакал или даже выпил…

– Пошли охрану в магазин. Тут недалече…

– Разогнал я охрану. Всех разогнал. Один тут кукую.

– Значит, мы с тобой собратья по несчастью. Впрочем, я несчастным себя не считаю. – Я все еще на что-то напирал, поднимал себе цену.

Боренька же себе цену сбавил чуть ли не до нуля:

– Зато я считаю и на роль Несчастливцева очень даже подхожу.

Я почувствовал себя обязанным спросить:

– Чем же ты несчастен?

Я ждал, что он начнет жаловаться по мелочам, нюнить, прибедняться, но Боренька сказал как обрубил:

– Обрыдло все, Иван Семенович. До тошноты обрыдло.

Мне ничего не оставалось, как позвать его в дом – разбираться:

– Ну пойдем. Налью тебе стаканчик, да и сам с тобой хряпну…

Он не удержался и меня слегка урезонил:

– Иван Семенович, вы все же народный артист… Должны сами выбирать выражения, а не только другим указывать.

Я зарделся от удовольствия (лесть всегда бывает приятна) и в то же время, признав его критику справедливой, тотчас поправился:

– Прости, прости, выпью…

6

Внутри дома было темно и по-осеннему сыро, хотя в темноте алела спираль обогревателя. При малейшем ветре в окно стучала ветка яблони с двумя красными яблоками штрифель – штрафными (до сих пор не сорванными), как я их называл.

Мы сели за стол и тотчас как по команде встали, словно сидение за столом требовало совершения неких предварительных (подготовительных) действий. Я принес и поставил на стол, что полагается, а Боренька достал из буфета недостающее. Я разлил – сначала ему, а потом себе.

– Ну, давай за встречу, – сказал я и, заметив, что адмирал Крузенштерн не спешит выпить под мой тост, сам тоже не стал поднимать наполненную рюмку. – Ты чем-то недоволен? Обижен на меня? Сердишься?

И тут он сказал, вернее, начал, но запнулся и до конца так и не договорил, словно что-то ему мешало:

– Иван Семенович, прошу вас…

– Что – опять забор?

– Да черт с ним, с забором. Иван Семенович, купите у меня дом.

Я принял это за пьяную шутку.

– Милый, куда мне? Где я возьму такие деньги? Я же, в отличие от тебя, не миллионер. В сериалах не снимаюсь. Да и зачем он мне сдался, твой дом?

– Я по дешевке отдам, или хоть даром берите. Вот в портфеле у меня документы. Разом дарственную и оформим, а потом для порядка вместе заверим.

Он достал из портфельчика и разложил на столе бумаги. Я искоса глянул: бумаги с подписями и печатями. Хотя печати какие-то странные – с якорями. Для моей подписи оставлено место. Подписывай и забирай во владение трехэтажный особняк.

– Ну а что ты просишь взамен? – спросил я, когда мы все-таки выпили и закусили маринованными груздями из распечатанной мною литровой банки.

– Взамен-то? – Боренька сменил свой дальний – адмиральский – прицел на ближний, просительный, ученический. Сменил и страдальчески, с отчаяньем воскликнул: – Иван Семенович, на вас вся надежда! Научите, что с руками делать.

Я несколько опешил.

– Как это – что?

– Мешают они мне в кадре. Не знаю, куда их девать. В карманы засовывать, за спину прятать. А то и вовсе по плечо отрубить.

– Ах, вот оно что! В кадре! – От выпитого горячительного по жилам у меня потекло, изнутри согрело, обдало меня жаром. Говорить сразу стало проще, и появилось желание – говорить. – Ну, самое простое в твоем положении – курить. Доставать из пачки сигарету, чиркать спичкой, затягиваться.