Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Само звучание этих названий нас завораживало, и мы оба мечтательно смотрели вдаль.

– Как же ты решился снарядить такое опасное путешествие? – спросил я, вспоминая все то нелестное, что говорили о Бореньке другие и как я сам позволял себе о нем думать. – Ведь надо было собрать команду, добиться разрешения на такое плавание.

– Зов имени, ведь я – Крузенштерн, – сказал Боренька с якобы сожалеющей улыбкой, словно не в его власти было изменить этот возвышающий его факт. – А команда… сейчас только свистни – и мигом понабегут. С разрешением же и всем прочим мне помогло Географическое общество.

– Счастливец! Меня мое имя тоже куда-то зовет, но куда именно, я, признаться, толком не знаю. Готовлю тут на даче одну роль. – Я почувствовал, что Бореньке можно признаться во всем (он поймет). – Роль дяди Вани. Хочу, черт возьми, воспарить, взять Бога за бороду, увидеть небо в алмазах. И сам же себя осаживаю: кому это нужно? Зачем?

– Когда взойдете на парусник «Надежда», увидите свои алмазы. – Мне показалось, что собеседник немного заскучал от моих признаний, но тотчас заставил себя взбодриться, поискать ко мне новый подход. – Смею заметить, что ваше имя зовет вас не совсем туда, куда, как вам кажется… подчеркиваю, лишь кажется, оно должно звать.

– Да ничего мне не кажется. – Я махнул рукой, демонстрируя полнейшее равнодушие к подобным зовам.

Но Боренька не принял моего равнодушия.

– Э нет!

– Почему же нет?.. – Я пожал плечами, показывая, что мне ничего не мешает настаивать на своем, хочет он этого или не хочет.

– А уж потому, потому… – Боренька оживился, словно игрок за картами, которому при раздаче пошли в руки сплошные козыри.

– Не понимаю…

– А вам и не надо ничего понимать. Другие за вас поймут и вас в нужную сторону направят.

– Ну, пожалуйста, раз ты такой понятливый… – Я негодующе отвернулся, не желая быть свидетелем того, как меня будут куда-то направлять.

– Извольте. Не угодно ли вам согласиться, что ваше имя не позволяет вам отсиживаться на даче до поздней осени, прячась за трухлявым забором, и втайне репетировать дядю Ваню?

– Не угодно. Почему же это имя вдруг не позволяет?

– А потому, потому-с… – сказал он, потирая руки, словно ему снова пошли козыри. – Вы все твердите: Смоктуновский, Смоктуновский, а сейчас гораздо нужнее Солженицын. Так что оговорочка ваша не случайна. Раньше митинговали коммунисты, а сейчас пришло пора демократам выйти на площадь. Вы же, как я понимаю, демократических убеждений…

– Да какой я демократ. Так… поначалу поддерживал.

– Еще как поддерживали! И это отвечало не только вашим убеждениям, но и темпераменту. Вы же борец по натуре. Вы предлагали режиссеров выбирать на общем собрании.

– Ну, отмочил я некогда глупость. Грешен. С кем не бывает.

– Нет! – воскликнул Боренька, словно желая меня несказанно обрадовать. – Нет, нет и еще раз нет! Митинги неповиновения, протесты – вот ваша стезя, а не какой-то там дядя Ваня.

Я задумался, повертел в руках пустую рюмку, снова наполнил ее, стараясь, чтобы струйка водки была как можно тоньше, будто это неким образом указывало мне на мою стезю.

– Может, ты и прав… Я сам иногда чувствовал…

– Ничего, вот вернетесь из кругосветки и заживете по-новому. А может быть, и возвращаться не придется… – Боренька чиркнул спичкой и закурил, отвечая этим на мой немой вопрос о значении сей непонятной фразы.

8

– Что ты имеешь в виду? – был вынужден я спросить.

Он ответил не сразу, позволяя себе насладиться глубокими затяжками, а заодно и напомнить о данном мною совете, как неумелым актерам использовать руки.

– А то, что один матрос из команды Крузенштерна вскоре после выхода в плавание упал за борт и утонул. Пытались его спасти, но не удалось. Так вот, Иван Семенович… – Боренька выдержал паузу и со значением на меня посмотрел. – Не утонул матрос…

– А куда же он делся?

– Взяли его.

– Куда?

– На небо – куда ж еще. Вот вы тут про рукоделие. Матрос тоже, рассказывают, постоянно молился и рукодельничал, корабельные часы чинил после вахты… Я надеюсь. – Боренька явно соотносил это слово с названием парусника «Надежда». – Надеюсь, что и нас с вами возьмут. Конечно, если заслужить сумеем такую честь.

– Я еще как-то не готов на небеса возноситься. Я здесь еще дела не закончил…

– А вас и спрашивать не будут, закончили вы или не закончили. Не вам об этом судить.

– И когда отплываем? – спросил я, словно после всего сказанного оставалось задать лишь этот вопрос.

– Скоро, – ответил адмирал, подумал и с еще большей убежденностью произнес, прислушиваясь к доносившимся издали звукам, похожим на удары топора по стволам садовых деревьев: – Теперь уже скоро.

– Вишневый сад рубят, – не мог не сказать я, как все актеры, кои говорят цитатами из пьес.

Боренька усмехнулся, пощипывая свою эспаньолку.

– Бросьте вы… Не вишневый сад, а ваш дурацкий забор. Всем он тут надоел. Обрыдло на него смотреть.

– Мой забор? – Я выбежал на крыльцо и ахнул, не поверил своим глазам.

Забора между дачами уже не было. Торчали лишь два последних столба с прибитым штакетником. Спиленные и выкопанные столбы лежали вповалку, а рядом курили рабочие и штабелями были сложены укрытые от дождя полиэтиленом заготовки для нового забора.

– Как же это?! Что же это?! – Я бросился к своим столбам, еще местами облепленным улитками, а затем брезгливо приподнял полиэтилен над одним из штабелей.

– Это, Иван Семенович, древесно-полимерный композит. Сокращенно – ДТП. Дороговато, но надежно.

– И теперь здесь будет сплошная стена?

– Именно так. Сплошная. Чтобы любопытные не глазели на отдых милиционеров… пардон, миллионеров, а миллионеры не портили себе настроение перед обедом видом всякой мерзости. Простите, я хотел сказать – бедности…

Я спросил, хотя можно было не спрашивать:

– А как же парусник? Кругосветное плавание? Азорские острова?

Боренька в ответ произнес, хотя можно было и не отвечать:

– Хороший я актер, Иван Семенович? Теперь-то вы это признаете? Не будете меня учить, куда девать руки? Да и вы актер неплохой, хотя и старой школы – сукровицей никогда не отплевывались. Но надеюсь, что я вас тоже чему-то научил.

Реставратор монархии (один день Михаила Михайловича)

Георгию Давыдову, подарившему мне старую, наклеенную на картон, исписанный с обратной стороны, фотографию, таившую завязь этого рассказа, который оставалось лишь положить на бумагу.

На это золото, Магнус, можно сделать войну, революцию…

Леонид Андреев. Дневник сатаны

1

Так уж повелось –