Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Поэтому и Николь им увлечена, – может быть, из благодарности, а может, потому, что Мишелем нельзя не увлечься, такой он милый, умный и обаятельный, похожий на белогвардейского офицера; и такие нежные у него руки, оказаться в которых – обо всем грустном забыть и почувствовать себя отчаянно счастливой.

Мишель Герье тоже ею увлечен, и поэтому в его списке дел Николь, конечно, на первом месте, хотя это место законно оспаривает мать, не слишком жалующая ее и считающая своим долгом не допустить, чтобы сын на ней женился. Хотя жених он такой же, как и доброволец, – в пятьдесят восемь-то лет!

Вот и сегодня следует, конечно, навестить мать в Барселоне (так он называл Бирюлево), и непременно с гостинцами, иначе обидится, фукнет, как ежиха, ощетинится иголками и подожмет губы. Поэтому надо сначала наведаться на дачу, набрать сумку яблок (2021 год выдался на редкость яблочный), молока налить ежику, живущему под террасой.

Ежик старый, мудрый, все понимает, разве что не говорит, хотя иногда кажется, будто и шепелявит что-то себе под нос, шевелит губами…

А самое главное – прихватить электрообогреватель, поскольку топить у матери стали из рук вон плохо, батареи холодные и она мерзнет, а это еще один повод поджать губы.

При этом свои дачные яблоки для матери не гостинцы, и к ним требуется внушительная добавка – коробочка халвы, обсыпанный сахарной пудрой рахат-лукум (мать любит восточные лакомства, поскольку родилась под Самаркандом) или грильяж в шоколаде. Грильяж не угрызешь, обломаешь зубы, но матери, сладкоежке, все равно нравится.

Кроме того, надо побывать в Царицыне и проверить, как взяло клеем выгнутые ножки напольных часов и как они сели на шпунты – надежно ли и нет ли едва заметного, но для самолюбия мастера весьма болезненного перекоса. Заодно чуть тронуть и поправить внутреннюю обшивку кареты, чтоб не пузырилась и не морщинилась, когда садишься.

Если кремлевские дамы прослышат, что он был в Царицыне, то, конечно, возревнуют и вызовут его под любым, наспех выдуманным предлогом – хоть вышитую бисером ночную туфлю ему подсунут или тюфяк, простеганный для царской постели (первые Романовы любили на тюфяках почивать).

Подсунут, лишь бы царицынским насолить, чтобы те плотоядно облизывались: вот, мол, великий Герье ради нас, кремлевских, старается. Так оно и вышло. И, как показали дальнейшие события, с туфлей Мишенька не промахнулся и угадал…

3

Познакомились они с Николь на Кунцевском кладбище, возле могилы, весной 2014 года, в холодный, ветреный, знобкий день с полоской синего неба под рыхлыми облаками, картинно громоздящимися к подножию Божьего трона, а внизу разваливающимися на воздушные глыбы, оседающими, как тающие куски колотого сахара в стакане. Солнце не столько светило или временами проглядывало, сколько просеивалось сквозь облака, словно измельченная цедра лимона сквозь марлю, и лишь вверху скрещенными столпами струящегося, золотистого света осеняло Божий трон.

И Михаил Михайлович, и Николь приехали на кладбище не просто навестить умершего, но и с намерением после зимы подубраться, хотя он по неопытности ничего не захватил – ни веника, ни ведра, ни лопаты, а его чемоданчик со сверлышками, стамесками и молотками ничем не мог поспособствовать столь благим намерениям. Поэтому Михаил Михайлович, склоняясь над мраморным надгробьем, лишь беспомощно разгребал прутиком полуистлевшие листья и усердно утаптывал почву возле могилы, тем самым желая придать ей видимость сухости, что было совершенно тщетной затеей, поскольку затоптанные лужи вновь просачивались сквозь желтый песок и превращали оный в форменное болото.

Николь же запаслась всем необходимым и быстро – привычно, без суеты и без всякой видимости какого-то особого старания – навела порядок. Ее превосходство в этом деле обязывало Михаила Михайловича, как белогвардейского офицера, изгнанного из Крыма, признать свое фиаско, а для этого следовало найти повод, чтобы заговорить с ней. Впрочем, повод искать не пришлось: он сам нашелся, когда, сняв перчатку, она протянула ему ухоженную руку с наполовину фиолетовыми, наполовину алыми (цвета еще не засохшей крови) ногтями и серебряным перстнем.

– Мы оба здесь не посторонние. Меня зовут Николь. Я, собственно, дочь.

Это прозвучало несколько странно, не без вызова и позволило ему отрекомендоваться дурашливо, поскольку рядом со столь определенно и веско назвавшей себя дочерью было неясно, кто же, собственно, он, – во всяком случае, не сын, не брат и вообще не родня:

– А я, с вашего разрешения, закадычный друг и собутыльник.

Николь это не слишком удовлетворило.

– Чем вы докажете?

– Что, собственно, я должен доказывать? – Он все еще поигрывал брошенным ею камешком – «собственно».

– Как и в случае с Высоцким, многие называют себя друзьями и собутыльниками умершего. Чем вы докажете, что вам принадлежит честь не называться, а быть?

Тут Мишенька совсем распоясался:

– Чем я докажу? Тем, что ни о какой дочери я от Венедикта Ерофеева, извините, не слыхал.

– А я не его дочь. Я дочь Ерофея Венедиктова.

– Ах, вот оно что! Ну как же, как же… Теперь понятно.

– Что именно вам понятно?

– То, что вы, по-видимому, княжна Тараканова, создавшая монархический казус.

– В таком случае это меня изобразил художник… – Она не сразу вспомнила имя.

– Флавицкий, – подсказал Михаил Михайлович. – Но на самом деле вы умерли не во время наводнения, а двумя годами раньше.

Николь оценила это уточнение:

– А вы знаете историю, однако.

– Когда-то я мечтал стать историком, как мой прадед.

– Ключевский?

– Почему же именно Ключевский! В России были и другие историки. К примеру, Владимир Иванович Герье.

– Так вы правнук Герье? И носите его фамилию?

– Да, хотя историком я все же не стал. Я всего лишь реставратор.

– Ресторатор? – не расслышала Николь.

Михаил Михайлович от души рассмеялся, представив себя в роли владельца ресторана. Она поняла свою ошибку и немного сконфузилась.

– Извините. А что вы реставрируете?

– Ну, всякие древности… хотя в общем что под руку попадется. Старушки на даче керосинки приносят…

– У меня дома есть чашка, подаренная отцом. Я ее уронила, и она треснула. Вы можете ее отреставрировать?

– Легко.

– А заделать трещину в буфете?

– В два счета.

– У вас есть какой-то особый прием?

– Есть. Подпускалочка.

Николь задумалась, что бы этакое ввернуть посложнее. Он подсказал ей:

– Может быть, реставрировать законную власть на Украине? Там сейчас бушует Майдан… Но это будет непросто.

– Ну и не надо вмешиваться. Пусть себе бушует.

– Бушует на радость Бушу, хотя он давно уже не президент.

– Это что – каламбур? – спросила она кисло, явно усомнившись в его способности к каламбурам.

– Извините, дурацкий.

Такая самокритика Николь устроила, и она спросила прежним тоном:

– А меня можете отреставрировать? А то мне иногда кажется, что я уже