Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Николь, конечно, не могла не пригласить Михаила Михайловича в гости, хотя предпочитала сама бывать у него, а если уж приглашала, то не дальше первой комнаты, оправдываясь тем, что во второй не убрано, кавардак, раскардаш и откровенный бедлам. Мол, ей стыдно ее показывать, поскольку товарищ Герье (так она его иногда величала), судя по его отзеркаленным ботинкам и выглаженным брюкам, сторонник аккуратности и порядка.

Вот тут-то он и проявлял свою способность – если не проходить, то видеть сквозь стены: «А я и так знаю, что у тебя там». И начинал перечислять хранившиеся там вещи ее отца – музейные экспонаты: фотографии, ручки, карандаши, отскочившие от клавиш пишущей машинки кружочки с буквами. И все у него оказывалось в самую точку – без помарки, без единой ошибки.

«Ясновидец!» – восторгалась Николь, но запретную дверь перед гостем все же не открывала. Тогда Михаил Михайлович поставил условие: он покажет ей свою святыню – обнаруженный в запасниках Третьяковки портрет Софьи Владимировны Герье, который все считали портретом совсем другой женщины, но он изучил, сравнил по фотографиям и установил, что это именно она – Софья Владимировна.

Тут уж Николь не могла не согласиться, и он повел, показал, и уж тогда она приоткрыла запретную дверь и впустила Михаила Михайловича в свои запасники – вертоград запечатленный…

– Теперь ты веришь, что я настоящая? – спросила она, глядя на него враждебно, исподлобья, снизу вверх, как на великана, и словно оставляя этим вопросом за ним право считать ее если не мелюзгой, то сомнамбулой, призраком или даже привидением.

Михаил Михайлович не мог в свою очередь не спросить:

– Прости меня, в каком смысле – настоящая?

– А в том смысле, что я не дочь какого-то там Ерофея Венедиктова, а дочь Венедикта Ерофеева.

– Я всегда в это верил.

– А сейчас?

– Верю, конечно.

– А я не верю, что ты настоящий, – сказала вдруг Николь, словно его символ веры был нужен ей для того, чтобы укрепиться в собственном зловредном неверии. – У тебя совсем не то лицо. К тому же ты не историк и даже не археолог, а реставратор. И вообще, дорогой, зачем ты мне показал этот портрет!

С этих пор что-то у них разладилось. Что-то распалось, пошло не так. Михаил Михайлович больше не корил ее за импрессионистов, а Николь не подлавливала его на обмолвках, что Пикассо гений. Им было все равно, и каждая их встреча стала кончаться разлукой, поскольку будущая встреча приобретала некую неопределенность, откладывалась, отодвигалась сначала к концу этой недели, затем к началу следующей, а затем счет шел на месяцы.

К тому же Михаил Михайлович загулял, вспомнил молодость, кутежи и поучения императора Траяна… А тут еще и Майдан. Двадцать четвертого февраля же к Майдану добавилось… двадцать четвертое февраля, словно его-то им с Николь, отпетой западницей (без двух средних букв), и не хватало для полного счастья, и нехватка превратилась в избыток.

Избыток же, вместо того чтобы обернуться горой, стал для них ямой.

5

– Не плачь. – Михаил Михайлович, статный, отутюженный, со стрелкой на брюках и вычищенными до блеска ботинками, наклонился и поцеловал в висок Николь, уколов жесткими, посеребренными сверху усиками.

– Я не плачу. – Николь обнимала подушку, прижимаясь к ней мокрой от слез щекой, и плечи у нее – одно выше другого – вздрагивали.

– Не реви же, прошу тебя.

– Что – нельзя? Вон коровы ревут: им можно…

– Ты выглядишь ужасно, когда ревешь. У тебя красные пятна по всему лицу. Смотреть противно. – Он знал, чем ее взять – образумить в таких случаях, но на этот раз испытанный прием не подействовал.

– А ты не смотри. – Николь прижалась к подушке другой щекой.

Тогда он попробовал зайти с противоположной стороны и воздействовать рациональными методами.

– Из-за чего ты плачешь?

– Из-за того, что собаке камнем подбили лапу. – Она тоже знала, где у него больное место и куда уколоть, дабы проткнуть его слоновью кожу.

– Какой собаке? – Он не слишком поддался на ее провокацию, но все же забеспокоился.

– Твоей собаке, которую ты любишь больше всех на свете.

– Что ты мелешь! Несешь всякий вздор! – не сдержался он, смущенно кашлянул и поправился: – Ну что ты, киса, выдумываешь!

– Я реву из-за Украины, – сдавленно проговорила она в подушку, раз уж приходилось объяснять ему то, до чего он со своей тупостью (и любовью к собакам) иначе не мог дотумкать. – Из-за того, что там убивают. Кроме того, мне из Парижа звонила мать. У нее был сердечный приступ. Врач сидел у постели всю ночь. Она едва не умерла из-за стыда за русских.

Он посчитал, что ослышался.

– Стыда за кого?

– За нас, за нас, за русских! За тебя и за меня!

Тут уж Михаил Михайлович не мог сдержаться.

– Ах, боже мой! Русские опять во всем виноваты! Какой стыд! А те, кто навязал им Майдан, кто создал у них под боком русофобское государство и вооружил его до зубов, – невинные агнцы! Борцы за демократию!

– Пропаганда. Майдан – это выбор самих украинцев, а вооружились они, чтобы защищаться от нас.

– И ради этой защиты готовы бросить на русских атомную бомбу.

– Пропаганда, – произнесла она так, будто с каждым повторением это слово приобретало дополнительный вес. – Предлог, оправдывающий вторжение.

– Однако… – Он лишь удивился, как легко отскакивают от нее все его тщательно подобранные аргументы. – Чувствую, сердечный приступ матери не помещал твоей обработке в нужном направлении.

– Я и сама не дура, – огрызнулась Николь.

– Этак она и из гроба встанет, чтобы нам, русским, грозить кулаком.

Тут уж она возмутилась.

– Замолчи. Ты жесток. Я же не желаю смерти твоей матери.

Михаил Михайлович был вынужден слегка пойти на попятную.

– Прости, я не хотел. Но мне обидно, что за Югославию, за Ирак, за Ливию никого не стыдят, нас же прижали к стенке и при этом еще поливают из брандспойта и чернят за наши якобы постыдные злодеяния.

– Ты меня тоже прости, – через силу произнесла Николь. – Зная твой характер и твой настрой, я не должна была начинать этот взрывоопасный разговор. Мы и так друг дружке почти чужие.

Он предпочел не согласиться, хотя минутой раньше мог бы сказать то же самое.

– Ну, положим, это преувеличение. Мы не чужие. Я по-прежнему твой верный друг, а ты моя дружка.

– Верный ли?..

Михаил Михайлович невольно запнулся, почувствовав, что утвердительный ответ равносилен признанию в собственной неверности, и перевел разговор на более безопасную тему:

– Что еще говорила матушка?

– Говорила, что