Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– А мне вредно все, кроме смертушки моей…

– Не спеши умирать.

– А ты не спеши убегать вместе со своей Николкой. Для Европы-то мы черные. Один выход: обклеить себя, как тумбу, и ходить рекламировать памперсы.

– Но ведь война же…

– Не война, а спецоперация по удалению гнойного нарыва.

– И что ты обо всем этом думаешь?

Матери не понравился этот вопрос и показалось лишним все, что она до этого наболтала.

– Как велят, так и думаю. Кто я такая, чтобы самой-то думать. Это Софья Владимировна Герье все сама, сама думала, а детей вот и не завела…

– И что бы она сейчас сказала?

– А сказала бы, что то ли это аврал, то ли астрал, что Россия сфинкс и что не с Украиной мы воюем…

– Ну, насчет сфинкса – это поэт Блок…

– А Украина – волчьей шерсти клок.

Михаил Михайлович посмотрел на стенные часы и, хотя они стояли, произнес, словно получив от них нужный, побуждающий к действию ответ:

– Извини, я ненадолго к тебе. Мне в Царицыно наведаться надо, а потом еще успеть на работу.

– Царицыно… – Мать поджала губы скептически. – Туда и спешить нечего. Вся Россия у нас – Царицыно. А что там у тебя? Не царица ли какая? Тебе ведь жениться давно пора, а мне – внуков нянчить. Иначе нить-то и прервется…

– Нет, не царица, а попка говорящий, – сказал Михаил Михайлович, хотя никакого попугая в Царицыне у него не было, но он на него сослался, поскольку про себя подумал: не одним же ежам человеческим языком разговаривать – есть и другие испытанные говоруны.

– Говорящий, а кто сейчас молчать-то умеет? Все лишь говорят, говорят… Вон и с Украиной этой до чего договорились. Выпить стопку не хочешь?

– Нет, спасибо. Не хочу.

– А я иногда прикладываюсь.

– Ты врача Мелентьева знала? – спросил ее напоследок Михаил Михайлович, но мать не расслышала вопроса, а переспрашивать он не стал.

И лишь когда целовал ее в тот же висок на прощание, мать пробубнила себе под нос:

– Знала – не знала. Во Владимире с ним рядом живала, а в Тарусе у него бывала, как он дом-то у Софьи Владимировны купил. Любила его и уважала. Но жизнь врозь прошла. Что теперь вспоминать!

9

В Царицыне Михаила Михайловича встретил главный хранитель Романюк. Маленького роста, на высоких каблуках, пугливо-властный, подобранно-вальяжный, с пунцовыми залысинами по краям травленного хной волосяного клина, он душился приторными дамскими духами, но не позволял обличить себя в этом, на любые возникавшие подозрения отвечая фразой: «Кто это у нас так хамски надушился?»

Хамство ему чудилось везде, и это слово он повторял часто и с особым смаком, вставляя его там, где по смыслу оно совершенно не подходило, а, напротив, противоречило всякому смыслу, в том числе и здравому: «Какая сегодня хамски прекрасная погода!», «Вам хамски повезло!», «Вам хамски идет это платье!», «Что за хамски милое личико у вашей дочурки!».

При этом Романюк любил этак между прочим – вскользь – намекнуть, что он по убеждениям монархист, поскольку одна бабка у него Екатерина, другая – Анна, дед – Павел, сам же он – Николай, если же брать с отчеством, то выходит Николай Александрович, тезка последнего русского царя, поскольку отец у него – Александр.

«Вот такая подобралась компания из моих родственников!» – восклицал он, не смущаясь того, что Екатерина была комсомолкой первого призыва, получившей билет из рук самой Крупской, Анна стенографировала в ВЧК, Павел рубил беляков как капусту. А Александр был штурманом одного из кораблей, перевозивших в глубоких недрах ракеты на Кубу.

И неизвестно, чем Николай Александрович больше гордился – царскими именами своих предков или их славными деяниями.

Он провел Михаила Михайловича в свой кабинет, усадил и на вопрос, исправно ли идут напольные часы, ответил, уклончиво и зябко поеживаясь:

– Исправно-то исправно, но только по-хамски в обратную сторону. Чудеса!

– Как это в обратную? Небось, кто-нибудь с отверткой полез. Я же предупреждал, чтобы никто их не трогал.

– Никто и близко не подходил. Кому надо! Это же не Украина, чтобы туда лезть. – Главный хранитель позволил себе протяжный скучающий зевок. – Часы сами вдруг хамски пошли назад. Какая-нибудь пружинка внутри взбесилась, а они накрутили обратных кругов – аж до трехсотлетия дома Романовых.

– Все у вас тут бесятся. Не музей и не дом Романовых, а самый настоящий дурдом. – Михаил Михайлович не выбирал выражений, если кто-нибудь хамски (!) внедрялся в святая святых – его реставраторское хозяйство.

– Ну зачем же так… – Романюк заинтересовался своими отполированными ногтями. – По части дурдома грабари у нас на первом месте.

– Это почему же именно грабари?

– Да уж так… по определению. Все копают что-то, а выкопать не могут.

– Дурдом – это ракеты на Кубу везти и людей в трюмах держать при пятидесятиградусной жаре.

– Такова была необходимость, мой дорогой. Да и все это дело прошлое.

– А с отверткой лезть в часы – тоже необходимость?

– Говорят же вам, никто не лез, – сказал он и опустил глаза, словно ему хотелось высказаться совсем не об этом.

– Почему же тогда?..

– Это вам лучше знать. Разберитесь со своими часами. А заодно и со своей бабкой Софьей Владимировной. – Главный хранитель со значением поднял глаза на Михаила Михайловича.

– А что моя бабка? Почему я, собственно, должен с нею разбираться?

– А потому, что, как выяснилось, у нее не было детей. Вы же повсюду называете себя ее внуком. Это что же – еще один случай непорочного зачатия?

– Видите ли… – Михаил Михайлович был задет за живое.

– Пока что, увольте, ничего не вижу…

– Видите ли, у Софьи Владимировны были сестры и брат…

– Это нам известно. Но вы же возводите свою родословную к ней самой.

– Родословную духовного свойства, если угодно… Хотя Софья Владимировна умерла до моего рождения, мне о ней много рассказывали, и она воспитывала меня своим примером. Если бы Софья Владимировна прожила дольше, она бы любила меня как сына.

– Это все интересно, но для отдела кадров и прочих подобных учреждений не слишком убедительно. К тому же ваша Софья Владимировна, простите меня, теософка. Мне тут попалась фотография, снятая на пороге ее дома в Гагаринском переулке. Я долго разглядывал ее лицо – ну совершенно теософическое. Недаром она читала в подлиннике мадам Блаватскую, эту русскую ведьму. К тому же ваша названная бабка была принята в Теософское общество и отвечала, так сказать, за русский сектор. Недурно. А вы у нее воспитывались: хорошо воспитание! Это ставит под сомнение вашу православную веру и