Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Директор тоже задумался.

– Извини, я с монархией-то пошутил. Зря, наверное. Ты же, я смотрю, не особый шутник.

– Какие уж тут шутки, когда все, что можно, уже прошутили, а что нельзя – обратили в можно. Это мне мой дачный ежик сказал.

– А-а, ежик, – произнес директор так, словно после этого все утешения отпадали, а вместе с этим не было уже и о чем говорить.

Остальное в графинчике они выпили молча.

12 апреля 2022 года

Таинственный и страшный Никонович

1

Те, кому посчастливилось слышать, всегда потом рассказывают. Иначе как же это возможно, чтобы услышать и не рассказать. Нет, такое нельзя себе даже помыслить, поскольку слышавших становится с каждым годом все меньше, а способных об этом еще и поведать – так и вовсе единицы.

Вот и я в юности с величайшим благоговением внимал подобным рассказам. Знакомые мне арбатские старушки, разумеется, слышали Шаляпина. Для тогдашней публики как же без Шаляпина и его «Блохи» («Блоха»-то, собственно, Мусоргского, но Федор Иванович пел ее гениально и тем самым присвоил себе).

Далее идет поколение, сходившее с ума по Козловскому и Лемешеву (козловистки и лемешистки). Для тогдашних властей это были крепкие орешки, особенно Козловский. Иван Семенович истово соблюдал посты, отмечал церковные праздники; часто бывая на кладбище, оставлял там серебряные монетки – для нищих (подберут и хлебца купят).

Затем все помельчало: орешки обратились в семечки. Повалили гуртом всякие Пьехи, Кристалинские, Ободзинские, Бюль-Бюль оглы. А о них что вспоминать – лишь поскорее забыть, да и ладно. Поэтому рассказы о незабываемом прошлом подскочили в цене, чему я сам свидетель. Ольга Николаевна Глухарева, с коей я изучал свитки китайской живописи в Музее Востока, бывала на выступлениях Игоря Северянина, выпевавшего со сцены свои поэзы:

Как мечты сюрпризэрки

Над качалкой грезэрки

Истомленно лунятся:

то – Верлэн, то – Прюдом.

Она нараспев произносила эти строки, подражая голосом Северянину, и я жадно вслушивался, лишь бы не пропустить ни слова…

Но вот промелькнули годы, и теперь я сам рассказываю, что слышал нового Северянина – Вознесенского (новый-то будет послабже, с сюрпризами, сюром, но без сюрпризэрок). Затаив дыхание, судорожно стиснув (аж пальцы побелели) подлокотники кресла, я внимал гениальному Смоктуновскому в «Царе Федоре Иоанновиче» и блистательному Олегу Борисову в «Кроткой» Достоевского (чем я не записной театрал!).

Из больших музыкантов я не раз слышал Рихтера и Гилельса. Рихтера – даже из ложи осветителя, что под самым овальным портретом Баха, куда меня провел мой учитель музыки, а Гилельса – с галерки Большого зала консерватории. Помню, как картинно Гилельс сидел за роялем – на самом краешке концертного табурета с винтами боковой подкрутки. Казалось чудом, что табурет при этом не сдвигался с места и Гилельс не падал.

Хотя чему тут удивляться, это классическая посадка, как и все в Гилельсе было классическим: так и надо сидеть. Этому пианистов (в том числе и меня) учили с детства. Приучали играть не усилием пальцев, а естественной массой тела. «На самом кончике стула. На самом кончике», – терпеливо внушали педагоги, не позволяя опуститься всем задом на стул, и этот наказ поначалу усваивался, а потом по легкомыслию забывался.

У Рихтера была иная – прямая – посадка: он играл сверху, как Нейгауз или, к примеру, Татьяна Николаева, ученица патриарха советской школы Гольденвейзера, любившая повторять: «Сверху – и никаких проблем».

Но самой удивительной посадкой отличался от всех гениальный (в пианизме это был истинный Смоктуновский) Глен Гульд. Он выходил на сцену, волоча за собой собственный – низкий – стул, который смастерил ему отец. А когда сидел за роялем, руки у него были чуть ли не выше головы, что могло привести в ужас любого педагога, если бы этими руками Гульд не творил чудеса.

Добавлю, что я был на одном из последних концертов Льва Оборина. Лев Николаевич молодым пианистом покорил враждебную к нам Варшаву и взял первую премию на конкурсе Шопена, заворожив всех тем, что играет его лучше самих поляков. Куда им тут было деваться: дали первую, как мы потом признали победителем конкурса Чайковского техасца Вана Клиберна, посланца враждебной к нам Америки.

И вот причудливый парадокс: Оборин едва ли не единственный из жюри был против присуждения Клиберну первого места. Не то чтобы игра техасца ему не нравилась или он ревновал к его славе – вовсе нет. Но Оборин распознал в нем шармера, зачинателя новой моды: не скрывать свои переживания музыки под маской внешнего бесстрастия, подобно Рахманинову, Софроницкому (о нем я еще скажу, и не раз) или самому Оборину, а, наоборот, выворачивать их наизнанку и преподносить как дополнительное средство воздействия на публику.

Подчеркивать, навязывать и даже выпячивать, как первые конкистадоры выменивали у индейцев на дешевые стекляшки золотые самородки.

Помню, что однажды и я не удержался от соблазна Клиберновой славы. Выступая на школьном вечере с прелюдией Скрябина и одной из «Сказок старой бабушки» Прокофьева, я подпустил переживаний и был вознагражден за это умильным перешептыванием публики в зале: «Ах, посмотрите, как он переживает!»

А из заезжих знаменитостей я удостоился чести присутствовать (по подделанному с помощью яичного белка билету) на концерте Герберта фон Караяна – слышать Пятую и Шестую симфонии Бетховена в его суровом и божественном исполнении. Из музыкантов рангом чуть ниже назову Маурицио Поллини, Жана Бернара Помье и особенно Филиппа Антремона, с коего началась моя дружба с Андреем Головиным, будущим композитором русской школы (хотя сам он по отцу Чинарьян).

Филипп Антремон (его имя легко запоминалось, поскольку было созвучно собаке Артемону из «Золотого ключика» Алексея Толстого) давал концерт в Москве. Мы, учившиеся в разных классах спецшколы номер шесть, неподалеку от ВДНХ, оба слушали этого француза (Андрей вместе с мамой, усиленно его опекавшей). Я издали видел Андрея в партере. Это дало мне повод на следующий день во время перемены спросить с интригующим видом, намекавшим, что нас теперь связывает одно весьма пикантное обстоятельство: «Ну и как тебе Антремон?»

Мы разговорились, и вскоре выяснилось, что музыку мы любим больше английского языка и готовы говорить о ней часами. Но при этом ни музыка, ни общество опекавших нас сумасшедших мам не способны избавить нас от того юношеского одиночества, против которого есть лишь одно надежное средство – дружба.

Все это было, и теперь мне есть о чем рассказать. У меня была и дружба, и музыка,