Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Уж лучше бы я осквернил неким образом святыни Ватикана: это бы мне в конце концов простилось, но поклонение Рихтеру – никогда! Для музея это было осквернением святыни.

Мало того, что по сравнению с аполлонически красивым Софроницким даже внешность Рихтера музейных дам попросту отталкивала, особенно во время игры: искаженное конвульсиями, побагровевшее лицо, выдвинутая вперед нижняя челюсть, сплюснутая гармошка морщин на лбу заставляли содрогнуться от отвращения. Но и рихтеровская манера игры, оглушающие сфорцандо после пауз казались варварской пародией на благородную манеру Софроницкого.

Поэтому имя Рихтера в музее не произносилось. О том, что Рихтер тоже играет Скрябина, никто и не вспоминал. Рихтера словно бы и не было, и тут в музее появляюсь я, чей облик выдает тайного приверженца Рихтера, поскольку слишком уж я был сдержан тогда в выражении своей любви к Софроницкому.

В отличие от того же Андрея мне не хватало экзальтации. Поэтому меня сначала заподозрили, а затем вскрылось, что я засланный казачок, посланец враждебного стана, проникший в ряды безоговорочных поклонников Софроницкого.

Вскоре за мной потянулся шлейф разоблачающих меня подробностей. Стало известно, что я не пропускаю ни одного концерта Рихтера. Было засвидетельствовано, что я прорываюсь сквозь контроль, подделываю билеты и за два часа до начала проникаю в Большой зал, чтобы, отсидевшись в туалете, по первому звонку смешаться с остальной публикой.

Более того, просочились сведения, что еще школьником я вместе с одной из преподавательниц-англичанок заявился к Рихтеру (он жил тогда на улице Неждановой), чтобы пригласить его выступить в нашей школе. И пригласил бы! Рихтера спасло лишь то, что он, к нашему разочарованию и счастью для себя, оказался тогда на гастролях (об этом нам поведала его жена Нина Дорлиак).

А то не избежать бы ему участи играть на последней струне нашего расстроенного рояля.

Словом, я был полностью разоблачен, и спасло меня от позорного изгнания из музея лишь то, что осуждающее внимание Ирины Ивановны внезапно переключилось на Андрея. В ее глазах он пал еще более низко, чем я. Андрей променял свою любовь к Скрябе на любовь к вульгарной девице по имени Лена, с которой познакомился на отдыхе в пансионате, куда его отправила мать.

Отправила и на свою беду, и на беду всего музея, поскольку в пансионате Лена его совратила (при этом слове, обозначавшемся лишь выразительной мимикой рта, Ирина Ивановна делала ужасные глаза) и прибрала к рукам. А Андрей к тому же имел дерзость (и наглость) привести ее в музей.

Вульгарную девицу – в храм Аполлона! Поистине большего кощунства, бесстыдства и непотребства нельзя было придумать. Музей содрогнулся. Это было воспринято как звонкая пощечина всему самому святому.

Андрею долго не могли простить этого фортеля, меня же неожиданно простили, чтобы я, девственно чистый, непорочный, не помышлявший ни о каких сомнительных пансионатских знакомствах, служил ему воплощенной укоризной.

Пусть даже я и рихтерианец, но, слава богу, не жертва вульгарных девиц.

И неизвестно, к чему это все привело бы, если бы в музее неожиданно не появилось чудо – прелестная, скромная и несказанно одаренная Катя Новицкая.

3

Чем-то она была похожа на лисичку. Но не хитренькую, вкрадчивую, все вынюхивающую лисичку, а простодушную и доверчивую (хотя и знающую себе цену), с открытым лицом, неким подобием челки на лбу, но естественной, не выделанной специально. Над верхней губой у нее к тому же родинка, волосы всегда распущены, а не заплетены в косы. Разве что в детстве мама заплетала, но косы ей ужасно надоели, как всем взрослеющим девочкам, и она придумала: оставить волосы длинными, чтобы не огорчать маму, но не заплетать, а расчесывать по обе стороны большим волнистым гребешком.

Если всматриваться в нее – не красавица, тем более что со временем черты лица приобретали некую неподвижность, становились слегка тяжеловатыми. Ее спасло бы легкомыслие, но вот легкомыслия-то Бог и не дал, и мысли у нее всегда упрямые – огнеупорные, как кирпич для печки. Огонь в печи горит – пылает, а кирпич не трескается, а лишь раскаляется иногда добела.

Это ж надо – десять лет выдерживать будущего мужа-бельгийца, молодого парня, страстно в нее влюбленного, и проверять отношения.

Если они есть, то чего их, казалось бы, проверять и мучить друг дружку. Но она вся из таких проверок, словно они спасают – гарантируют – от ошибок. Ошибиться боится, словно жизнь для нее – чистописание по прописям, ошибку же (кляксу) никак не вывести, не забелить, не исправить, а с нею отныне жить.

Училась у Льва Оборина – того самого, который победил Варшаву. Лев Николаевич и ей наказал первенствовать по части музыки, недаром его назвали в честь первого в мире писателя Льва Толстого.

И она послушно первенствовала – сначала во мнении мамы, считавшей, что ее дочь играет лучше всех (и даже лучше ее старшего брата, тоже талантливого пианиста), затем – в классе Льва Николаевича и в консерватории, где хороших пианистов много, но она не просто хорошая, а – единственная.

В шестнадцать лет Катя победила на конкурсе имени Королевы Елизаветы в Брюсселе. Собственно, по всем правилам к конкурсу допускали лишь с семнадцати лет: так было записано в уставе. Но для Кати сделали исключение, словно почувствовали, что и сама она – некое исключение по своей одаренности, затаенной внутренней жизни и призванию к музыке.

И она победила: ошеломляющая победа! Играла она тогда, что называется, с душой, но не так, как купеческая дочка, берущая уроки у Николая Рубинштейна, а с душою отчасти геттингенской (немецкой), но еще больше французской – душою истинного музыканта, обнимающей (облепляющей тонким душевным веществом) каждую ноту.

Русскую музыку она любила меньше – разве что Скрябина, а так все больше немецкую и французскую (Франк, Дебюсси, Равель).

Королева сама ей вручила первую премию, гуляла с ней по дворцовому парку, среди подстриженных куртин и куп склонившихся деревьев, и на прощание подарила Кате прекрасный концертный рояль, увы, позднее доставшийся ее спившемуся брату, а тот его захламил и замусорил. На крышке стояли пустые рюмки и пепельница с окурками. Словом, рояль он забросил, а чтобы заработать, играл в крематории на органе…

После победы Кати музыкальный мир всколыхнулся и о ней заговорили как об истинном чуде. Был лишь один пример подобного успеха: двумя годами раньше (в 1966-м) на конкурсе Чайковского победил шестнадцатилетний Григорий Соколов. Но его не приняла (не поняла) и ошикала Москва. Ее кумиром был