Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

Что она могла ответить? Лишь опустить глаза и почти беззвучно, одними губами произнести:

– Согласна.

Произнести так тихо, что ее не расслышали и досадливо, с гадливой гримасой спросили:

– Что вы там шепчете?

– Согласна, – сказала она громче, обретая уверенность в собственном голосе и своих словах.

– Что ж, подпишите, – насмешливо предложили ей, хотя не протянули при этом ни ручку, ни бумагу.

Она по своей пионерской наивности брякнула:

– Где подписать? Что?

– Приговор себе подпишите, – с плохо скрываемым раздражением объяснили ей, дурочке, что именно она подписывает своим дурацким поведением, строптивостью и несговорчивостью. – Маму и папу вы больше не увидите. Об этом мы позаботимся.

Впрочем, это я уже домысливаю как автор рассказа. Возможно, этот разговор происходил иначе, с другими интонациями, в иных выражениях, но он происходил, за это ручаюсь. И этим разговором все было решено. О Кате у нас забыли, хотя при всей твердости своего характера, энергии и воле диссиденткой она не стала.

Наверняка у нее пытались брать интервью, предлагали высказаться о гонениях на свободомыслие в Советском Союзе, но она с вежливой улыбкой уклонилась. Ее влекли радости семейного круга, хотелось много детей, наряжать елку под Новый год, дарить всем подарки; хотелось уюта, обеспеченности. И все это Катя получила, хотя не сказать, что они с мужем так уж обеспечены: живут в маленьком городке Монсе, сорок километров от Брюсселя, собственного дома нет, четырехкомнатную квартиру снимают.

Но все равно для Кати это Европа, а там ей все-таки жить легче. Во всяком случае, по бытовым условиям. Не надо неделями ждать слесаря, если он запил, и жаловаться, что в ноябре еще не затопили. И любящий муж – рядом. И дети виснут на шее, прижимаются, зацеловывают, обнимают и обожают ее, как они с братом Андреем когда-то обожали собственную мать – преданно и самозабвенно (отец, декан истфака, был суше, строже, и они его немного побаивались, но тоже любили, хотя и не так, как мать)…

Словом, вот так все вышло: городок Монс с его покоем, тишиной, стариной и всякими достопримечательностями Катю обрел, а Дом-музей Скрябина в Москве, Ирина Ивановна и мы с Андреем – потеряли. Все это я описал в большом романе «Сад Иосифа» (фраза о рояле, олицетворении траура по Софроницкому, – прямехонько оттуда). В поисках преемника Кате Ирина Ивановна присматривалась и к Игорю Жукову, учившемуся у Генриха Нейгауза, и к Станиславу Нейгаузу, сыну великого Генриха, унаследовавшему от отца великолепную шевелюру и отчасти манеру игры, но как-то с ними не сложилось. Атмосфера музея, теософические искания Ирины Ивановны и ее несколько слащавая, претенциозная манера общения их не притягивали.

Тогда-то и простер над музеем свои крыла таинственный и страшный Игорь Никонович.

5

Вернее, он непосредственно проработал в музее четыре года, пока не ушел преподавать в Гнесинку (1961 год), а затем его влияние стало опосредованным, словно рассеянным в воздухе, доносимым как веяние, как дуновение, как некая живительная духовная струя. Собственно, его таинственность выражалась в том, что после 1961 года он не был музейным завсегдатаем, держался несколько особняком, одиноким мыслителем и снисходил на грешную землю словно бы свысока, из неких эмпиреев. Но авторитет его был непререкаем.

Я помню, как в музее с особым значением произносили его имя и повторяли оброненные им вскользь фразы: «Никонович сказал…», «Никонович считает…» «По мнению Никоновича…».

Нас с Андреем Головиным, как поклонников и Скрябина, и Софроницкого (я постепенно излечивался от своего рихтерианства), этот самый таинственный Никонович околдовал и приворожил. Он оказал на нас влияние огромное – как на гуманитарных мальчиков брежневской поры, воспитанных советской эпохой, но уже взыскующих чего-то другого, хотя и не способных до конца понять, чего именно.

А без этого понимания гуманитарные мальчики блуждали в потемках, шарахались от дзен-буддизма к православию, от «Розы Мира» Даниила Андреева к средневековой алхимии. Им нужен был внятный, различимый в хоре голосов зов, указующий перст, маяк, светящий во тьме. И вот Игорь Никонович стал для нас таким маяком. Он учил за этим – здешним – угадывать и прозревать другое. Во всяком случае, учил нас как музыкантов и учил прежде всего собственным примером.

Дело в том, что он играл почти одного только Скрябина и играл, как Софроницкий.

Скрябина – как Софроницкий, а это были для тех времен вполне читаемые знаки. По этим знакам прочитывалось и угадывалось, что Никонович по духу своему мистик и теософ, хотя его деятельность внешне вполне лояльна и укладывается в приемлемые властью формы концертирования, преподавания, долбежки с учениками азбучных азов фортепианной техники, литературной и научно-исследовательской работы.

Более того, по этим знакам распознавалось, что он – удерживатель и продлеватель, а это весьма значимая для судеб России миссия, перекидывающая мост (шаткий мосточек) от прежнего века к веку будущему, от эры Отца и Сына – к эпохе Духа (как сказал бы Мережковский).

Все это так. Но прежде всего нас поразили мемуары Игоря Никоновича о Владимире Владимировиче Софроницком, которого он близко знал. Собственно, многие знали, и прежде всего Ирина Ивановна, удостоенная чести носить его фамилию, но они не умели об этом рассказать, поскольку как музыканты, выражающие себя исключительно в звуках, не владели словом. А Никонович, хотя тоже музыкант, но при этом и владел, и умел, что выяснилось при следующих обстоятельствах.

В Музгизе наконец сподобились опубликовать под одной обложкой воспоминания о Софроницком. Хотя в официальных кругах он имел репутацию не слишком благонадежную, несколько сомнительную с идеологической точки зрения и считался чуть ли не мистиком, но все-таки заслуженный артист, награжден Сталинской премией (второй степени) и орденом Ленина, а это кое-что значит. Словом, регалии вполне внушительные.

Поэтому чего уж там – заслужил он свой сборничек, полагали в верхах. И Музгиз тихо, без особой огласки, фанфар и литавр его выпустил – небольшого формата, довольно толстенький, с простой обложкой белого цвета и набранным черным шрифтом названием – «Воспоминания о Софроницком».

Я хорошо помню и эту обложку, и черный шрифт, а главное, что сборник тихо и как-то незаметно появился на прилавках, и его сразу раскупили. Что называется, смели.

И вот в этом сборнике мемуар Никоновича своей силой и глубиной, безусловно, превосходил все прочее написанное о великом музыканте, нельзя было и сравнивать.

Ну что там могла написать та же Ирина Ивановна – сплошная экзальтация и восторги: какой он, Софроницкий, великий, божественный и неповторимый. Но мы это все и так прекрасно знали, и нам не нужно было этого повторять.

Ну что