Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

в моем рассказе будет недоставать описаний природы, так сказать, тургеневских птичек, о коих я упоминаю с мягкой улыбкой, поскольку Иван Сергеевич был из последних, кто грачей, скворцов, дроздов игриво именовал птичками: другие почтенные литераторы уже стеснялись подобной манерности и не позволяли своему перу заигрывать с пернатыми.

Но если честно, по совести, то описаний природы будет недоставать мне самому. Признаться, очень уж я люблю природу описывать, что выглядит уже старомодным, и поэтому не так давно почивший прозаик Пьецух (о нем еще будет упомянуто) с его ироничной манерой подобных описаний избегал. А может быть, и не умел описывать, стеснялся тургеневских птичек.

Но то Пьецух. Он и внешность героев предпочитал не воссоздавать и даже не позволял им просто по утрам здороваться. Мол, в жизни здоровайтесь сколько вам угодно, а в прозе это ненужно. «Здравствуй, Петр». – «Здравствуй, Фома». Написал – и сразу вычеркни.

Мне же Пьецух не указ. Поэтому на всякий случай мимоходом замечу, что это самое двадцать девятое апреля – денек по-весеннему серенький, скучный, дремотный, с пеленой облаков, похожих на морскую пену или гребешки набегающих волн, и редкими проблесками солнца. Проблесками – как у фонарика с разрядившейся батарейкой и треснувшим стеклом. Иными словами, солнце лишь покажется и сразу исчезнет, едва успев окрасить облака золотистой патиной.

Но об этом – именно мимоходом, не размазывая, не вдаваясь в подробности. И не потому, что признаю правоту бунинской Лики, однажды воскликнувшей: «Что ж все природу описывать!» – а по совсем иной причине, о коей читатель, возможно, уже догадался.

На Украине-то война, братские народы сшиблись так, что у одного из них не только чубы затрещали, но и штабы с расстеленными на столах картами повзлетали в воздух, после чего осели оранжевой кирпичной пылью на землю, но уже не штабы, а – гробы. Во всяком случае, так нам это описывают на брифингах Министерства обороны.

Поэтому какая уж там природа! Какие там птички!

Но не только поэтому двадцать девятое апреля стало для меня грустным, печальным и скорбным днем. В эту черную пятницу прекратил свое существование созданный мною Институт журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ, или Желток, как его называли студенты). Двадцать семь лет он держался и вот совсем немного не дотянул до своего двадцативосьмилетия, а двадцать восемь, по Толстому, число почти сакральное, особо значимое число.

Но, увы, близость этого числа не спасла, как не спасла Акакия Акакиевича надежда на квартального надзирателя и морозная петербургская ночь. Стало ясно, что в этих условиях нам не выжить. При том, что творится в образовании, все равно задушат. Недаром у Гоголя сказано, что при ограблении Акакия Акакиевича «другой приставил ему к самому рту кулак величиною с чиновничью голову». В этом-то все и дело; хороша мерка для кулаков – с чиновничью голову.

И мы не стали дожидаться, чтобы нам тоже приставили ко рту такой кулак, и – вернули лицензию. Хватит с нас дурости, некомпетентности, вымогательства и всяческих унижений! Вернули, как у Достоевского герой почтительнейше возвращает билет.

Я потому так свободно жонглирую литературными примерами, что наслушался лекций в нашем институте. «А ведь шинель-то моя!» – от Владимира Микушевича (даже слышу его голос и вижу морщинки, затянутые в глазные впадины). Возвращение билета – от Игоря Волгина (так называется подаренная им мне книга о Достоевском).

А ведь еще были и Лев Аннинский, и Арсений Дежуров, эпатировавший студентов тем, что садился на стол и зажигал причудливый шар светильника, создавая завораживающий полумрак, и блестящий специалист по современной логике Елена Драгалина-Черная, и Евгений Жаринов, и тот же Вячеслав Пьецух, и писатель Александр Сегень, и многие другие – всех не перечислить, тем более в рассказе.

Было все для того, чтобы обучение стало захватывающим, побуждающим к творчеству. Поэтому какие писатели вышли из стен ИЖЛТ! Вот они, уже добившиеся известности, удостоенные всяческих премий: Ольга Никонова, признанная лучшей писательницей своего поколения, Дарья Еремеева, написавшая прекрасную книгу о Льве Толстом, абсурдисты Дмитрий Убыз и Станислав Шуляк, сложившийся мастер исторической прозы Антон Васильев (подвижник библиотек и архивов, заканчивает двухтомный роман о бароне Врангеле).

Но кого это интересует! Главное теперь – отчеты, справки, бумаги – тысячи бумаг, коих никто и не читает, а, как силос, меряет безменом на вес. Две тонны силоса – норма выполнена, полторы тонны – недовыполнена. А раз так, извольте… подставить голову под топор, под административные санкции, или, говоря опять же по-литературному, принять приглашение на казнь…

Словом, шли дни, слагались в месяцы, годы, и наконец наступил последний день – то самое двадцать девятое апреля.

Без порток

Двадцать лет мы просидели в Калашном переулке, соединяющем Большую Никитскую с Воздвиженкой и Арбатской площадью, напротив посольства Нидерландов, поставляющих оружие украинским бандеровцам, на задах Центрального дома журналиста – знаменитого Домжура.

Двадцать лет – срок немалый. Во всяком случае, достаточный для того, чтобы проникнуться духом Домжура, чью историю мы старались донести до студентов, как библейские пророки в разных вариациях доносили до своего народа историю Святой земли. Сегодня расскажут так, завтра чуть иначе, но в целом это все та же история…

Вот по их высокому примеру – и мы. Хотелось, чтобы студенты гордились местом, этим самым Домжуром, где мы сидим с 2003-го, тем более что по его истории можно, как по учебнику, изучать прошлое России.

У Домжура – при его нынешнем расположении – два адреса. Первый я уже назвал: Калашный, 3, но это, так сказать, черный ход. Второй же адрес и соответственно вход парадный: Никитский бульвар, 8. Оба адреса соединены петляющим коридором со множеством дверей – своеобразным кошачьим лазом, коим мы не раз пробирались, когда водили студентов на лекции в большой зал.

Помню, как в этом зале Владимир Леонидович Махнач вдохновенно излагал историю Петра и рассказывал о бегстве будущего самодержца от сестрицы Софьи: «Без порток». Очень уж смачно, с явным удовольствием произносил он это слово, добавляя при этом, что злосчастные портки за ним вдогонку завозят, и Петр, натянув их наскоро, приобретает приличествующий царской особе вид.

Изначально будущий Домжур – это усадьба князей Гагариных, затем некоей Щербининой, а от нее недалеко и до Щербины, занимавшей со своим Союзом журналистов Москвы третий этаж по Калашному. ИЖЛТ находился под ней, на втором этаже, и она отгородилась от нас решеткой, хотя никто из студентов и не думал посягать на ее владения и просачиваться наверх.

Владел особняком и ситцевый король, преуспевающий буржуа Прибылов, а когда его прогнали