Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

большевики, особняк – стараниями и энергичными хлопотами Маяковского – отошел Дому печати. Маяковский сам картинно воссел в правлении. Под его размашистым крылом ютились и выступали со сцены большого зала меланхоличный Блок и драчливый задира Есенин. Своим лающим голосом читал стихи морфинист Брюсов. И тут же многие другие подтягивали, подпевали, подвывали, пришепетывали – и пролетарские, и крестьянские (читавшие под гармошку или балалайку), и последние из мужиковствующих или декаденствующих.

Михаил Булгаков обрел там прототип одного из своих персонажей – Арчибальда Арчибальдовича (он же – работавший в ресторане Яков Данилыч Розенталь), корсара с кинжальной бородой.

И особо упомяну, что здесь же, на балу, двадцатого февраля 1831 года Пушкин впервые вывел в свет свою роковую красавицу Гончарову, позднее изменявшую ему с Дантесом, как свидетельствуют откровенные письма французика его приемному отцу и любовнику Геккерну, опубликованные в книге Серены Витале «Пуговица Пушкина».

Читаешь эти письма со смешанным чувством грусти и стыда, а затем жалеешь, что прочел: лучше бы кто-то их сжег, обратил в горстку пепла. Раз уж написанные тома сжигали, то уж письма-то… чирк, легкий дымок, и вся эта гнусность исчезла, испарилась, стала плавающим в воздухе пеплом…

А с 1938 года Дом печати превратился в Домжур, и туда хлынула журналистская братия, хотя и по-прежнему степенно захаживали литераторы. Лев Никитович Гущин, одно время возглавлявший «Литературную газету» (а ИЖЛТ, собственно, и возник как институт при «ЛГ», да и находился поначалу там же, в Костянском переулке), вспоминает: «Я с 1977 года начал в Домжуре пастись. Меня там принимали в Союз журналистов. Между прочим, я не помню, где и когда меня принимали в партию, а это прекрасно помню: председателем СЖ был тогда некий Зубков, в журналистике он не сильно рубил, его назначили из ЦК КПСС, дали такую пенсионную должность. Мне кажется, что это и были самые славные времена Домжура, в первую очередь потому, что мы там все-таки встречались не только на похоронах, как это сейчас происходит. Там была жизнь. Бывало, приходили и по делу, но в основном, надо признаться, все-таки встречались по вечерам, после подписания номера: кто в 19 часов подписывал, кто в 23, но в Домжур всегда успевали. […] Ресторан был наверху, – добавляет Лев Никитович, – он был для “благородных”, а внизу была пивная, которую называли “трюмом”, там напивались те, кто попроще».

И еще выразительный штрих из воспоминаний Льва Гущина: «Главной звездой ресторана была официантка, которую все знали и любили: у нее, во-первых, был совершенно выдающийся бюст, она несла блюдо со знаменитой поджаркой, которая шипела на весь зал, и водку с таким достоинством, что все замирали. И вообще она была всем как мать. Просто спрашивала: “Ребята, сколько сегодня денег?” – и, не принимая заказ, приносила что надо».

Ни о ресторане, ни о пивной мы студентам, понятное дело, не сообщали даже под большим секретом. Из воспитательных соображений об этом умалчивали. Зато не без гордости рассказывали, что Домжур подарил нам свою библиотеку. Хотя не все так просто с этим даром, и библиотеку, по существу, не подарили, а списали, поскольку стала она не нужна. Никто из журналистов в нее и носа не казал и книг не брал, да и не было денег платить библиотекарям.

Во всем этом угадывались первые признаки конца – конца великой книжной эпохи. На исходе Средневековья заработал (загудел, застучал) станок Гуттенберга, а на исходе печатной эпохи от библиотек стали – за ненужностью – избавляться.

До этого «Литературная газета» с барского плеча отписала нам свои книжные залежи, и в том числе бесценные подшивки газет, где студенты (да и мы сами) с вожделением выискивали, что «Правда» и «Известия» писали в день их рождения. Но почему-то на первой полосе отсутствовало сообщение о столь знаменательном событии, что, впрочем, их не разочаровывало, поскольку там было много чего другого.

Причина барской щедрости «ЛГ» была та же: не нужна. Отдел проверки уже не рылся на книжных полках ради той или иной справки, а пускал бегать по столу белую мышку, и та быстро все находила (вынюхивала): имя, факт, дату.

И вот теперь настал и наш черед расставаться с библиотекой. Многим институтам мы ее предлагали, причем бесплатно: только возьмите. Но те отвечали: своих книг навалом, не знаем, как избавляться. Поэтому библиотеку, собираемую по книжечке, мы отчасти раздали, что называется, в хорошие руки, отчасти забрали себе.

Мои личные книги, накупленные за двадцать семь лет и хранимые в особом шкафу, наш хозяйственник Валера Маркуш свалил в мешки, похожие на безруких колдунов с веревками на шее, – свалил, чтобы их увезли ко мне домой. Грустно было на это смотреть. Тот же Валера отвинтил от дверей таблички – «Преподавательская», «Приемная комиссия», кабинет ректора и проректора.

О кабинете надо сказать особо. Окна выходят на посольство Нидерландов, готовых удушить нас в своих недружественных объятьях (попали в список). На моем столе – стопочкой – лежат книги с автографами выпускников. На стене висит китайский свиток, подаренный кем-то из студентов… а, вспомнил!.. Двоих студенток мы посылали стажироваться в Пекин (одна из них – Оля Королева – потом преподавала у нас китайский язык), они и привезли подарок. На подоконнике цветут орхидеи, заботливо взращиваемые проректором Наталией Игоревной, и стоит фотография храма Христа Спасителя, сделанная выпускником Андреем Шатохиным из окна пустующего дома с распахнутой створкой окна.

На шкафу – еще одна фотография храма: автор – писатель и редактор Виталий Бабенко. Сначала мы дружили, но затем меж нами пробежала – прокралась на мягких лапах – черная кошка. Бабенко изничтожил в пух и прах диплом одной из студенток, я за нее вступился (диплом, на мой взгляд, был хорошим). Бабенко с его чудовищным самолюбием не мог мне этого простить, и мы рассорились. Он продолжал у нас читать (лектор был превосходный), но Господь лишил его сна. Самолюбивый и несчастный, он, видимо, так переживал, что не мог по ночам заснуть. И такое бывает.

Рядом с фотографией Бабенко на шкафу – огромный красный фолиант Толковой Палеи, принесенный писателем Вацлавом Михальским (как он только донес!): видно, не знал, куда девать, и оставил у нас. Ближе к стене – стеклянный круглый столик для поливки цветов Наталией Игоревной и самый ценный экспонат – стул, на котором сидел преподававший у нас одно время Дмитрий Быков. Но студенты его не приняли из-за пренебрежительного отзыва о философе Николае Бердяеве. Взбунтовались. Перестали ходить на лекции. И пришлось расстаться – не со студентами, конечно, а с Быковым, который на дух не принимал