Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

нет, повторяю: это именно играл сам Софроницкий, а имя Никоновича появилось на пластинке по какой-то случайности, ошибке или недоразумению. Во всяком случае, так нам казалось, а уж мы-то Софроницкого досконально изучили и отлично знали. Тут мы были эксперты, и нас не проведешь.

Поэтому мы могли сделать лишь один вывод: Никонович настолько глубоко постиг и личность, и манеру Софроницкого, настолько погрузился в него, что произошло некое мистическое сближение, слияние, переселение душ, метемпсихоз. Эманация Софроницкого перешла на него, завладела им, и Никонович, садясь за рояль, становился самим Софроницким.

Позднее это впечатление повторялось и на концертах Никоновича. Мы взирали на него как на бога – с робостью и благоговением. И нас не покидало чувство, что мы, не слышавшие Софроницкого, на самом деле слышим его, и слышим благодаря волшебной игре Игоря Никоновича.

О встрече с Никоновичем мы и не мечтали. Мы боялись его, таинственного и страшного, – боялись до блаженной оторопи, как Пастернак, написавший:

Голоса приближаются:

Скрябин.

О, куда мне бежать от шагов моего божества!

Для нас все смешалось. Божеством для нас прежде всего был, конечно же, Софроницкий, а Никонович – его двойником, воплощением, таинственной ипостасью. Но при этом и сам Никонович – божество, раз он так близко соприкасался с Софроницким; женатый на дочери Владимира Владимировича Роксане, постиг неисповедимые глубины его личности.

И сумел так точно – один к одному – воспроизвести неповторимый исполнительский почерк Владимира Владимировича с его вдохновением и рационально выверенным поиском места для каждой ноты.

Это, безусловно, делало Никоновича нашим идолом, кумиром, божеством. А приблизиться к божеству…, это невозможно (прав Пастернак) – только бежать от него неведомо куда. Поэтому какая там встреча! Да и что мы могли бы ему сказать! «Как вы прекрасно играете»? «Какое наслаждение вас слушать»? Это было бы в духе светских восторгов Ирины Ивановны, а нам никак не хотелось ей уподобляться.

Если бы встреча каким-то чудом все-таки состоялась, мы прежде всего постарались бы показать Никоновичу, что у нас с Ириной Ивановной ничего общего, мы другие, нам можно доверять высшие истины и глубочайшие прозрения. В этом мы, конечно, ошибались. Ирина Ивановна не меньше нашего была достойна, но, повторяю, мы тогда ничего не знали о ее судьбе и лагерном прошлом, о том, как она, белоручка, не приспособленная к тяжелой физической работе, молила Бога, чтобы он избавил ее от всех ужасов лагерной жизни, и Господь ей помогал.

Мы же тогда и молиться-то не умели, и на колени встать перед иконами, лбом (своим высокоумным лбом!) коснуться пола стеснялись, считали это неким рабским самоуничижением, умалением собственного достоинства – перед Богом-то – какая глупость!

Но мы и в Бога толком не верили. Гуманитарные мальчики брежневской поры, нам все подавай искусство, Скрябина, Софроницкого, а то, что есть Серафим Саровский, Амвросий Оптинский, Франциск Асизский, есть апостолы Петр и Павел, – об этом мы прослышали гораздо позже. А Ирина Ивановна знала уже тогда, только с нами об этом молчала, старалась не проговориться, разыгрывала капризницу, манерную салонную озорницу, проказницу, светскую даму…

Конечно, если бы мы ее попросили, Ирина Ивановна нашла бы повод устроить нам встречу с Никоновичем, позвонила бы ему, пригласила в музей, представила нас как его почитателей. Он бы заинтересованно спросил нас о чем-нибудь и тотчас забыл, о чем спрашивал, и отвлекся на что-нибудь другое, для него поинтереснее. А мы так и остались бы стоять с раскрытыми ртами, собираясь что-нибудь произнести и не зная, нужно ли произносить в присутствии такого мэтра, близкого друга и двойника Софроницкого.

Заранее предвидя все это, мы и не просили Ирину Ивановну, поскольку ни о каком сближении с Никоновичем не помышляли и не искали его. Мы зачитывались мемуарами Никоновича, бывали на его концертах, слушали пластинки, и этого нам вполне хватало. А сближение во многом непредсказуемо – неведомо, чем обернется. Поэтому уж лучше издали, как говорил Софроницкий, по свидетельству Игоря Никоновича.

А там и музейная эпоха в нашей жизни завершилась. Вместе с ней же – и наша благоухающая юность: как бы она ни была хороша, не вечно же ей цвести и благоухать. Вот она и отцвела. Мы не то чтобы поссорились, но дружба наша – такая же юношеская – постепенно сошла на нет.

Андрей с Никоновичем не встречался – разве что случайно, мимоходом в коридорах Гнесинки, где они оба преподавали (Андрей – композицию). Но у меня встреча с героем моих юношеских грез – Игорем Никоновичем – через много лет состоялась, и при совсем иных обстоятельствах.

И страна была уже не та, и в Доме-музее Скрябина все изменилось так, что, проходя по Николопесковскому переулку, я в музей-то уже и не заглядывал. Не хотелось. Не тянуло. Спешил пройти мимо. Там сам воздух уже другой, как бывает в доме, где умерли хозяева и куда вселились совсем другие люди, по-своему расставили вещи и своим присутствием изгнали дух прежней жизни.

И наши с Андреем Головиным тени изгнали, как домовых, ютящихся за печной заслонкой…

Как я хотел бы, чтобы кто-нибудь, как раньше, назвал меня Китаёзой. Но не назовут – некому… Да и сам я уже не тот: изменился, отрастил бороду, вошел в лета и даже состарился.

А Никонович? Я о нем долгое время ничего не слышал. Афиши с его именем мне на глаза не попадались, пластинки же… их эпоха закончилась, они стали чем-то вроде мраморных слоников и оранжевых абажуров пятидесятых годов – реликвиями прошлого. Их вытеснили диски, но и они продержались недолго под натиском Всемирной сети, где есть буквально все, любые записи на выбор, но только нет одного – шипения и пощелкивания крутящейся (бликующей, отливающей черным лаком) пластинки под иглой проигрывателя. А без этого шипения музыка уже не музыка, не волшебство, а музыкальная повседневность, как бывает повседневность литературная, живописная и всякая прочая…

Я узнал, что у Никоновича, преподающего в Гнесинке, учится жена моего друга – пианиста нейгаузовской школы, профессора консерватории Александра Фоменко – Ирина. Я же тогда был, что называется, большой человек – ректор созданного мною Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Мы занимали два этажа дома неподалеку от Арбата (вся жизнь у меня – Арбат), в Калашном переулке, напротив посольства Нидерландов.

И у нас в Красном зале стоял прекрасный рояль марки Steinway, купленный нами по счастливому случаю (такие рояли так просто не купишь) и выбранный самим Александром, который придирчиво перепробовал множество других