Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

И вот Ирина однажды мне сказала, что Никоновичу перед концертом надо где-то обыграться, желательно при публике, следуя золотому правилу всех музыкантов: репетировать не ноты, а концертное волнение. Поэтому нельзя ли у меня в институте? У меня внутри что-то шевельнулось, дрогнуло, сладко и тревожно заныло, словно бы натянулась и завибрировала какая-то струнка. Или бабочка зашуршала крыльями, стала биться о стекла, попав между рамами окна. Не может быть!

Иными словами (а иные всегда кажутся вернее этих слов), я подумал с той недоверчивостью к самому себе, за коей скрывается боязнь обмануться в случившемся: прав Северянин! Вот она, мечта-сюрпризэрка. Поистине сама судьба по своей прихоти дарит мне встречу с Никоновичем. Если в юности я бежал от шагов моего божества, то теперь должен сам шагнуть ему навстречу.

И я ответил согласием, сказал Ирине, что мы будем рады и прочее, прочее. Причем заверил, что будет публика – все как хотел Никонович. Развесили афиши. Студентам я объявил, что они услышат произведения русского композитора-мистика Александра Скрябина. И даже, чтобы их еще больше заинтриговать, назвал некоторые из них: Седьмую сонату, белую мессу, и Девятую сонату, черную мессу.

Подействовало. Заинтересовало. Обычно на классику студентов не заманишь, а тут я почувствовал, что будет полный зал.

И вот за полтора часа до концерта приходит Никонович. Я встречаю его в дверях. Здороваемся, раскланиваемся – все, как требует церемония первой встречи. Я называю себя и вглядываюсь в него словно исподволь, непроизвольно, стараясь не встречаться с ним глазами.

Поседел, под глазами набрякшие мешки (нездоров), слегка обрюзг, располнел. Чем-то похож на стареющего артиста провинциального театра времен Островского. Некая благостность разлита в лице, но лицо по-прежнему красивое, благородное, аристократическое, как говорят в таких случаях. Дуги бровей прихотливо вылеплены, нос прямой – римский, саркастично опущенные уголки рта. И взгляд острый, пронзительный. И в этом взгляде он – прежний таинственный и страшный Никонович.

Я провел его в Красный зал. Никонович стал пробовать рояль, пробежался пальцами по клавишам, взял несколько аккордов и заиграл Скрябина.

И тут – о чудо! – словно кто-то незримый сошел на него как призрачная тень, угадываемая по некоему неощутимому смутному движению воздуха. Кто-то объял его собой, наполнил, проник в пальцы покалывающими искорками неземного электричества, слился с ним. Софроницкий!

Я снова, как когда-то давно, услышал в игре Никоновича Софроницкого. И это стало для меня вновь пережитым удивлением, восторгом, потрясением…

Концерт удался: Никонович был в ударе, но без «сварливого старческого задора» (Пастернак), а с истинным артистизмом. Он не старался сберечь душевные силы перед главным концертом, а тратил себя – отдавал, поскольку для настоящего артиста любой концерт – главный. Студенты наши отбили себе ладони, аплодируя Никоновичу. Польщенный, он кланялся, прижимая к груди ладони. Ему было на редкость приятно.

После концерта мы разговорились. Вернее, я разговорился и попытался разговорить Никоновича, хотя у меня это не слишком получилось. Я поздравил Игоря Владимировича, сказал, что мне особенно понравилось в его игре, и попробовал хотя бы на полшажка выйти за обозначенную обычной светской вежливостью и любезностью черту.

Мне казалось, что наступил момент, когда можно позволить себе откровенность. Мне хотелось высказать все то, что накопилось.

Я стал рассказывать Никоновичу, как много он для нас значил в те годы, с каким восторгом мы читали «достоевские» страницы его воспоминаний, бывали на концертах, слушали пластинки.

Но я не учел, что артист после выступления всецело поглощен (загипнотизирован) своей игрой. Он самолюбиво переживает успех, мысленно проигрывает не совсем удавшиеся пассажи, и все прочее до него не слишком доходит. Вот и мои признания он воспринимал как милую чепуху, с улыбкой кивал и как бы просил извинить его за то, что не склонен сейчас оценить и поддержать мою откровенность. Не настроен ответить мне такой же откровенностью.

Может быть, мы еще встретимся и поговорим в другой раз, – как бы говорил его смущенный взгляд.

Что ж, в другой так в другой… Их будет еще немало, других-то. Во всяком случае, так я надеялся и предполагал.

На прощание я надписал и подарил ему свою книгу «Деревня Хэ» – о русской церкви при большевиках. А через несколько дней благодаря милому посредничеству Ирины я был вознагражден тем, что получил ответный подарок – последний диск Никановича со столь лестной для меня надписью: «Леониду Евгеньевичу Бежину с восхищением от его замечательной прозы (раньше читал о Розе Мира, теперь – “Деревню”) и с надеждой на продолжение наших встреч».

Вот как, однако! Моя книга о Данииле Андрееве и «Розе Мира» была первой, посвященной узнику Владимирской тюрьмы, поэту и мистику («Даниил Андреев – рыцарь Розы»), и Никонович ее не пропустил, хотя лично мы друг друга еще не знали. Но «Роза» его влекла, что примечательно и в некоем роде характерно.

Я горжусь, что моя книга пополнила его огромную, как рассказывала мне Ирина, библиотеку со многими раритетами, среди которых царили, конечно же, книги мистические. Да и сама квартира была оазисом старины среди пустыни спального московского района: картины, антикварная мебель, тщательно отобранные по взыскательному вкусу хозяина вещи.

А вскоре я узнал от той же Иры, что ее учитель и мой несостоявшийся исповедник и, может быть, даже друг Игорь Владимирович Никонович тяжело заболел, слег и больше уже не поднялся. Его автограф на диске помечен вторым октября 2012 года, а двадцать четвертого апреля его не стало (как сказал бы Даниил Андреев, он покинул земной план бытия).

Словом, другого раза для встречи так и не наступило. Вот как бывает с другими-то, если слишком на них надеешься.

1 июня 2022 года

Жизнь и мнения Вардвана Варжапетяна

Кулак с чиновничью голову

Рассказ этот я не выдумал и даже ничего к нему не присочинил. Зачем сочинять и выдумывать, если иной раз сама жизнь сложится так, что из этого, словно Афина из головы Зевса, родится во всеоружии готовый рассказ, к коему, собственно, и добавить-то нечего, и остается лишь поскорее записать его, чтобы он не забылся.

Вот так и с моим рассказом…

Повторяю, я не сочинитель, и для придания авторитетности своему суждению даже позволю себе сослаться на мудреца, некогда сказавшего: «Излагаю, но не создаю». Иными словами, рассказываю, что действительно было, но не сочиняю – можно и так перевести эту фразу.

У рассказа моего точная дата: двадцать девятое апреля 2022 года. События этого дня я в основном и описываю. Предвижу, что кое-кому