Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

ныне забытый Миша Дихтер, которого я тоже слышал на втором туре. Одну из последних сонат Шуберта и «Петрушку» Стравинского он сыграл блестяще, и тут надо было обладать прозорливостью Гилельса (председатель жюри), чтобы распознать в Соколове будущего первого пианиста мира, а в Дихтере – угасающую звезду, которая лишь раз блеснула ярким светом.

А ведь Гилельсу чуть ли не в лицо плевали за то, что он поддержал Соколова…

Катю Новицкую – в отличие от Соколова – Москва приняла с восторгом. Ирина Ивановна использовала все свои связи, чтобы попасть на ее первый после конкурса концерт, и была совершенно очарована и ее обликом, и манерой игры, особенно во Второй сонате (Ирина Ивановна никогда не называла автора сонат, словно им мог быть только Скрябин). Она пробилась в артистическую Большого зала, высказала Кате все свое восхищение и пригласила выступить в музее.

А это было не просто приглашение, – во всяком случае, для тех, кто что-то знал и понимал. Ведь в Музее Скрябина давал свои последние концерты Софроницкий. В том числе и самый последний концерт, о коем я уже упоминал. После смерти Софроницкого крышку рояля не поднимали и его звуки больше не разносились по комнатам. Рояль безмолвствовал. Скорбный, молчащий, черный, он служил олицетворением музейного траура по Софроницкому.

И вот теперь за рояль сядет Катя Новицкая, девочка, почти ребенок? Возможно ли это? Но Ирина Ивановна убеждена, что единственная возможная замена Софроницкому – его истинная наследница – Катя Новицкая. Она и стала царствовать в музее. Катя по-прежнему оставалась милой, скромной, вдумчивой и немногословной, но при этом все-таки была признанной царицей.

А уж как Ирина Ивановна ее опекала, ласкала, нежила, восхваляла и превозносила – не передать. И поскольку я и Андрей принадлежали к избранному кругу, входили в число приближенных Ирины Ивановны, мы были если и не друзьями Кати, то ее пажами. Нас удостаивали чести нести за ней шлейф.

«И, внимая Шопену, полюбил ее паж». Нет, конечно. Мы не позволяли себе влюбиться, даже не могли и помыслить о чем-либо подобном, поскольку это было бы, увы, совершенно безнадежно.

Конечно, и безнадежная любовь сладостна и упоительна, и тому немало примеров, но, как говорится, уже написан «Вертер», и повторить судьбу юноши в голубом фраке и желтом жилете нам не дано. Слишком многое нас разделяет. Катя – знаменитость, избранница бельгийской королевы, к тому же ученица Оборина, дочь декана исторического факультета МГУ, а мы кто?

Я даже не музыкант, а какой-то там Китаёза, Андрей – начинающий композитор, автор романса «Две коровки пасутся на маленькой яшме» и прочих подобных пустяков, собиратель картонных коробок, набитых пластинками. Знает сочинения Скрябина по опусам, но ни одного из них толком не сыграет.

Словом, никто из нас Кате не пара. Да ей и недосуг заниматься такими глупостями: надо выступать, разучивать новый репертуар, записывать пластинки.

Во всяком случае, так нам казалось. Но Ирина Ивановна, дабы выбить из головы всякую блаженную дурь и лишить нас последних надежд (если надежды все-таки были), нам кое о чем прозрачно намекнула. Сама Катя ей призналась, что у нее роман, в нее безумно влюблен какой-то бельгиец, недоучившийся студент, бросивший из-за нее гуманитарные науки и воспылавший страстью к музыке. Желая научиться играть и при этом не зная нот, он пишет на клавишах их названия. С огромными букетами роз бывает на всех концертах Кати, где бы она ни выступала.

Все это очень серьезно, как давала понять Ирина Ивановна на правах Катиной наперсницы. Словом, становилось ясно, что после проверки отношений они этак, глядишь, и поженятся, поскольку бельгиец об этом мечтает.

Через десять лет и впрямь поженились: бельгиец выдержал проверку. Катя к своей фамилии добавила фамилию мужа, на русский слух не слишком благозвучную – Херви. Но Херви так Херви – ничего не попишешь.

К тому же родила пятерых детей. В чадородии нашла себя так же, как когда-то в музыке. Родила бы и шестого, если б можно. Семья оставляет ей время для занятий, пальцы служат Кате исправно, по-прежнему бегают по клавишам. Но чудесный гений – гений проникновения в музыку – ее покинул: он не выносит детского визга, криков и беготни. Через много лет Екатерина Новицкая-Херви стараниями Ростроповича (Растрапа, как называют его студенты) выступила в Москве. Я был на том концерте.

Был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало, хоть я и рот старательно разевал. Но вот беда: не попало ни капли. Мадам Херви до прежней Кати Новицкой явно недобирала. Ну, играла она на рояле, в длинном платье, благополучная, обеспеченная, счастливая своими детьми, по малому счету, может быть, кому-то и нужная, а по большому – никому. Я даже не заглянул после концерта в артистическую, чтобы ее поздравить.

Да она бы меня вряд ли вспомнила.

4

Итак, в 1979 году музыкальную Москву, между улицей Герцена (консерватория), улицей Воровского (Гнесинка) и Мерзляковским переулком (ЦМШ), облетел слух, что Катя Новицкая не вернулась с гастролей. А тогда это страшно звучало: стала невозвращенкой! И это Катя – та самая, когда-то выступавшая в школьном платьице с белым передником и красным галстуком, примерная пионерка!

Понятно, что галстук с нее не снимали по особому умыслу родителей, чтобы прежде всего подчеркнуть ее юный возраст (так Александр Глазунов присутствовал на премьере своей первой симфонии в гимназической форме). Кроме того, было важно, чтобы власти приняли одаренную девочку как свою, такую же пионерку, как все, и еще, может быть, даже председателя совета отряда или что-нибудь в этом роде.

Ну а то, что она при этом играет Моцарта, Бетховена и Дебюсси… ладно, пускай… да и кто там будет вникать, что она играет.

Балерина на пуантах,

Да и та, глядишь, комсорг…

Так белый передник и галстук способствовали восхождению Кати на музыкальный олимп. Власти ей покровительствовали. И ждали от нее благодарности. Во всяком случае, рассчитывали, что уж она-то не взбрыкнет, не выкинет какой-нибудь фортель. Рассчитывали и просчитались.

Эта самая Катя, оказывается, в кармашке своего фартука держала фигу. Она взяла и влюбилась (втюрилась) в иностранца. Ну ладно влюбилась – с кем не бывает, но Катя при этом все бросила и осталась в Бельгии, как самая настоящая дисси. Тем самым она все себе перечеркнула – и собственные успехи, и благоволение власти, которое тоже чего-нибудь стоит и просто так не дается. Ей так и сказали: теперь у вас все отрезано. Родины у вас больше нет. Вы