Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

и лишь в одном мне ужасно не повезло. Да, я слышал Рихтера, Гилельса, Оборина, но мне не выпало счастье слышать Владимира Владимировича Софроницкого, после Рахманинова, может быть, самого великого из всех пианистов (во всяком случае, многие так считали).

У меня была гора его виниловых пластинок в картонных магазинных коробках, которые обычно складывали возле прилавка (чтобы все, кому нужно, их брали), и Софроницкий занимал у меня несколько таких коробок. Но вот, что называется, вживую – на концерте – не довелось.

Свой последний концерт он дал в Доме-музее Скрябина седьмого января 1961 года. Мне тогда было одиннадцать лет, и я переживал все радости арбатского дворового отрочества с самокатами на подшипниках, дровяными сараями, накрытыми шапками ноздреватого, простроченного капелями снега, пропахшими помойкой и кошками лестницами черного хода, продуваемыми ветром чердаками и сырыми, душными подвалами.

О музыке я в шестьдесят первом году еще и не помышлял. Родители вместе со всей нашей арбатской коммуналкой строили тогда коммунизм (верные завету Хрущева), и некому было взять меня за руку и отвести на концерт…

Позднее я стал учиться музыке. Тогда-то ради Софроницкого я бы пошел на все: подделал бы билет, прорвался сквозь контроль на беломраморной лестнице в Большой зал. Но, увы, великого артиста к тому времени уже не стало, и мой отчаянный авантюризм в данном случае не понадобился.

2

Не стало и забрезжившей было мечты – посвятить себя музыке. Слишком поздно я начал: в четырнадцать лет. В этом возрасте пора уже играть концерты Шумана, Грига, а то и Рахманинова, я же все возился с мелкими пьесками. Поэтому, трезво оценив свои возможности, вместо консерватории или Гнесинки я поступил в университет.

Вернее, осчастливил своим поступлением ИСААКА, как его называли, – Институт стран Азии и Африки при МГУ – и засел за китайский язык. Стал одолевать лестницу в тысячу ступеней – по сюжету одного из китайских фильмов. В пятидесятые годы их крутили по нашему маленькому телевизору КВН с линзой, наполненной дистиллированной водой, чуть ли не каждый день, эти китайские фильмы, и я навсегда запомнил, как бесстрашные солдаты НОАК, Народно-освободительной армии Мао Цзэдуна, громят полчища Чан Кайши.

Вот и я по их примеру одолевал китайскую грамматику и заучивал иероглифы.

Вскоре я, однако, по-настоящему увлекся китаистикой, и, казалось бы, все – мое сомнительное музыкальное прошлое забыто. Но тут я нежданно для себя сблизился с Музеем Скрябина, стал там бывать, и музыкальные страсти мои вновь разгорелись.

Но бывать я стал не потому, что меня там особо привечали, я вызывал у всех интерес, привлекал к себе внимание, а по праву лучшего друга Андрея Головина, будущего композитора (он-то в консерваторию поступил), который меня туда и привел. Вот он-то был избранник, любимчик, желанный гость, баловень музея и особенно его главной матроны Ирины Ивановны Софроницкой, грузной, но с худым, духовно истонченным лицом, заостренным книзу овалом лица и гладко расчесанными волосами, обрамляющими маленькую головку балерины.

Она была верующей, тайной католичкой, прихожанкой храма Св. Людовика. Прошла лагеря по ложному обвинению, будто занималась шпионажем в пользу Ватикана. Ну, конечно, Ватикана – в чью еще пользу ей шпионить. Все это, конечно, был вздор. Ее освободили досрочно – за отсутствием улик. Ирина Ивановна не дожила всего месяц до своего столетия.

Но об этом мы узнали позже, через много лет. А тогда в музее о прошлом Ирины Ивановны, понятное дело, не распространялись, помалкивали: хоть и не тридцатые годы, но все же боялись…

Ее положение в музее – положение жрицы у священного алтаря, определялось тем, что она женила на себе Александра Владимировича Софроницкого, сына великого пианиста. Я беру на себя смелость полагать, что женила, поскольку не в натуре Александра Владимировича (я с ним не раз встречался) было добиваться внимания особ женского пола. Астроном, математик, педагог, он жил в мире математических формул, солнечных затмений и метеорных дождей.

Звезда Сердце Карла говорила ему больше, чем собственное сердце.

Детей у супругов не было; может быть, поэтому Ирина Ивановна с Андреем носилась и нянькалась, как с сыном. Он же великолепно усвоил слащаво-манерный стиль общения, насаждавшийся Ириной Ивановной и в ее интимном кругу считавшийся эталоном куртуазной утонченности. Там нельзя было ни слова сказать в простоте, без закатывания глаз, без придыхания и манерного сюсюканья, и Андрей каким-то образом это уловил.

Он впервые появился в музее с капризным возгласом: «Ах, если бы вы знали, как я люблю Скрябу!» – и этим покорил и привел всех в восторг. Ирина Ивановна сразу расцвела, зарозовела, разрумянилась (крапивный румянец) и даже от умиления слегка прослезилась.

Ах, вы только подумайте, он безумно любит, и не Александра Николаевича Скрябина (это звучало бы слишком официально), а своего кумира Скрябу, чьи сочинения Андрей знает не только по названиям, но и по опусам. Свою квартиру в Сокольниках он называет «Листок из альбома», поскольку ее номер 45 совпадает с опусом этого сочинения.

Ну и так далее – по всем семидесяти четырем опусам Скрябина.

Поэтому Андрей сразу попал в любимцы, а рядом с ним были вынуждены терпеть и меня – разумеется, на вторых ролях. Слишком я был чужд избранному кругу Ирины Ивановны, и мои занятия китайским языком никого не впечатляли, не вызывали ничего, кроме скуки и уныния, хотя сам Скрябин был вовсе не чужд Востока.

К тому же мне не очень удавалось скрывать, что от Скрябы и прочих фамильярностей с великими меня тошнит и весь этот слащаво-манерный стиль я выдерживаю через силу, как неизбежное испытание. Поэтому мне подыскали пренебрежительно-насмешливое прозвище – Китаёза. И на этом успокоились. Есть я или меня нет – никого решительно не заботило и не волновало.

Был у меня и еще один недостаток, если не сказать порок. При всей любви к Софроницкому я тогда был тайным рихтерианцем. Для Ирины Ивановны большего кощунства и святотатства нельзя было придумать. Музей мыслился как Мекка – святыня культа Скрябина и Софроницкого, поскольку считалось общепризнанным, что Скрябина лучше всех играет именно он, Софроницкий.

Сами Рихтер и Софрон (так называли Софроницкого студенты) поделили между собой первенство, словно шахматисты или коверные борцы на закрытом турнире. При встрече они выпили на брудершафт шампанского, и Софроницкий бросил в лицо Рихтеру восторженное: «Гений!» – а тот ему ответил тем же: «Бог!» Во всяком случае, по Москве ходила такая легенда.

Но, по мнению Ирины Ивановны, соперников у Софроницкого, одновременно и гениального, и божественного (к тому же ее тестя), быть не могло. Какой там Рихтер – Софроницкий и только!